Грозные 30-е годы ХХ века. Сражения шли не только на полях, в море и в небе. Менее кровопролитные, но не менее решающие шли и в тиши кабинетов, на светских раутах и просто в непринуждённых беседах различных государственных деятелей с работниками дипломатических миссий всех стран и рангов. Именно там создавались и рушились союзы, коалиции, тайные сговоры и пакты. Именно так мир развивался по той исторической линии, которую потом все изучают и утверждают, что это закономерности. А на самом деле кто-то «просто» пролил стакан воды на важные документы или бокал с шампанским на платье жены всемогущего премьера…

Вот про эти «случайности» мировой политической истории эта книга. И про её скромных героев, благодаря которым мы всё ещё живы.

Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.

Вступление

Октябрь 1940 год, Лондон

— Товарищ Козырев, вам срочная из Москвы, — проворковал голос Варенки из телефона.

— Сейчас заберу, — ответил я вежливо дочке самого Ленина, и вернув трубку на рычаг аппарата побежал в канцелярию нашего лондонского полпредства.

Там расписавшись в журнале за полученную телеграмму, я её бегло прочитал.

Единственная в ней строка гласила: «Вам надлежит срочно прибыть в Москву». Подписи не было, но по тому, что она пришла обычным способом по дипломатическому каналу радиосвязи, я понял, что её отправителем был НКИД СССР. А кто её мог инициировать?, — пока для меня было не известно.

— Варенька, узнай пожалуйста, когда ближайший авиарейс до Стокгольма, — попросил я единственную красивую девушку среди работниц – делопроизводителей.

— Хорошо, Сергей Владиленович, — ответила она и улыбнулась мне несоветской улыбкой.

— Вот, что значит, всю жизнь провести «на чужбине», — подумалось мне.

Действительно, на всех наших были лица с угрюмым или строгим выражением, а таких вот «светлячков» почти не было. Ну разве сам полпрдед товарищ Майский и его очаровательная супруга. Но сними в общем та же история – всю жизнь провели за границей. В начале годы эмиграции, а затем дипломатической работы. А Варенька Арманд родилась в Париже и после учёбы в Сорбонне её приняли на работу в наше лондонское полпредство, как только оно тут возникло в 20-е годы. Почему сюда, а не в Париже? Не знаю. Хотя может из опасений покушения со стороны многочисленной русской политэмиграции.

Отбросив посторонние мысли, я, решив не медлить с отъездом, пошёл в начале предупредить полпреда.

— Уже отзывают?, — с опаской в голосе тот спросил.

Его тон и взгляд мне были понятны – после такой невинной формулировки: «Вам надлежит срочно прибыть в Москву» — люди просто пропадали, так больше и не дав о себе знать.

— Всё будет хорошо, — успокоил я товарища Майского. Хотя на душе конечно было не спокойно.

После полпреда решил нанести прощальный визит Черчиллю.

Он принял меня без проволочки. От него как раз вышли военные и образовался перерыв, так как следующие визитёры застряли где-то пробираясь по разрушенному городу.

— Уинстон, заехал с вами проститься, — сказал я прямо.

Тот поднял брови и нахмурился, пыхтя сигарой.

Затем пробурчал:

— Ваш дядя Джо совсем с ума сошёл, если разбрасывается дипломатами такого уровня подготовки и авторитета.

— Уинстон, не нужно при мне обзываться на товарища Сталина, — сказал я укоризненно.

— Да не едьте никуда, — бросил Черчилль.

— Не могу, — ответил я и достал лист с машинописным текстом, который протянул ему.

Он с интересом его взял и стал читать вслух:

Пакт о взаимопонимании

(совершенно секретно)

1. Британское правительство признает де-факто происшедшие в Прибалтике

перемены.

2. Британское правительство обеспечивает СССР беспрепятственное снабжение цветными металлами. За это СССР в виде компенсации гарантирует:

— продолжение помощи Китаю, включая соглашение между СССР, США и Китаем о прекращении продажи Японии военного сырья и военных материалов;

— помощь Турции в «испанской форме» (то есть по типу «невмешательства») в случае, если Турция подвергнется нападению;

— прекращение поддержки революционной пропаганды в Британской империи, и в особенности в Англии.

Черчилль взглянул на меня и спросил:

— Кровью будем скреплять?

— Нет, Уинстон. Чернила надёжней, — парировал я его шутку.

— Что же касается прибалтийского золота и эстонских и латвийских пароходов, — продолжил я, — то я думаю, — Криппс от имени Британского правительства должен сделать в Москве предложение, чтобы между Англией и СССР было заключено соглашение об оплате английских товаров и прибалтийских пароходов, временно реквизируемых английским правительством.

— Что Британское правительство принимает на себя все могущие произойти убытки, и так далее, — добавил я.

— Дам Криппсу поручение, — согласился Черчилль, добавив:

— Это предложение рассматриваю, как шаг вперед в вопросе британо-советских отношений.

Затем, Черчилль коснулся вопроса об эвакуации британских подданных из Прибалтийских республик, заявив:

— Серж, мне тут доложили… что предложенная Интуристом цена -17 с лишним тысяч фунтов стерлингов — является слишком высокой, и что неправильно было бы переводить рубли в фунты стерлингов по официальному курсу, так как этот курс установлен произвольно.

Я не ожидал такого резкого перехода, но всё же спросил:

— А какой курс устроил бы?

Черчилль взял какую-то бумагу со стола, посмотрел в неё и затем сказал:

— Если взять реальное соотношение покупной способности рубля и фунта стерлингов, Серж, то соотношение должно было бы быть 100-120 рублей за фунт стерлингов.

Я сделал удивлённое лицо, а он поспешил оправдаться:

— Серж, сам я считаю ненормальным и неподобающим тот факт, что иностранным дипломатам в СССР приходится пользоваться «черным рублем».

— Поэтому и хотел бы, чтобы за проезд британских подданных из Прибалтийских республик во Владивосток была бы установлена стоимость не на основе официального курса рубля, а исходя из покупательной способности фунта стерлингов, — предложил Черчилль.

С одной стороны, конечно, могло показаться, что вопрос мелочный и мне надлежало бы уйти от ответа. Но в тоже время я знал, что ситуация возникла в связи с вхождением Прибалтийских государств в СССР и ликвидацией там посольств иностранных держав, в том числе и Британских. Из-за этого там и оказались граждане Британии, безопасный путь на родину для которых пролегал не на Запад, а на Дальний Восток. А тем более, что мне удалось весьма выгодно решить вопрос с прибалтийским золотом, которое находится в Лондоне.

Поэтому я ответил Черчиллю следующее:

— Насколько мне известно, Интурист должен был бы рассчитать стоимость проезда по официальному существующему тарифу для специальных поездов, однако я не в курсе деталей этого вопроса.

— Я, Уинстон, как только буду в Москве, поручу Интуристу проверить их расчеты и определить стоимость перевозки без каких бы то ни было произвольных надбавок.

— Что касается «черных рублей», то, несомненно, это положение ненормально, однако затронутый Вами общий вопрос выходит за пределы обсуждаемого вопроса об оплате специального поезда во Владивосток.

— Что касается этого последнего вопроса, то я выскажу Интуристу своё пожелание пойти в этом деле Криппсу навстречу ввиду потепления наших отношений, в том числе и на Прибалтийском направлении, — добавил я многозначительно.

Потом речь зашла о войне.

Я спросил Черчилля:

— Как Вы представляет себе дальнейшее развитие войны?

Черчилль настроен чрезвычайно воинственно.

— Война будет продолжаться, Серж, до тех пор, пока не будет разбит «гитлеризм», — ответил он в своём духе.

— Хотя бы 10 лет для этого пришлось воевать! Хотя бы 40 лет! Не может быть мира с Гитлером!, — повторил известные мне уже тезисы.

— То есть сейчас мир невозможен?, — уточнил я.

Черчилль взвился и почти прокричал:

— Я не допускаю, чтобы между Англией и Германией мог быть заключен мирный договор, который от имени Германии был бы подписан Гитлером! Это совершенно исключается.

— Если бы какое-либо британское правительство попыталось сделать что-либо подобное, оно вызвало бы в стране революцию. Ибо таково настроение 9 англичан из 10, — пояснил Черчилль.

Я всё же не удержался и спросил:

— Однако, Уинстон, каким путем вы думает одержать победу над Гитлером?

Тут начались сомнения и неясности.

Его можно было понять, он мыслил себе положение так:

— Вторжение в Англию отпало. В течение зимы война будет происходить на Среднем Востоке с центром в Египте.

— Здесь Англия пока будет на позициях обороны.

— Одновременно будет происходить воздушная война Лондон-Берлин и будет строго проводиться блокада.

— Когда, Серж, Англия получит решительное преобладание в воздухе, она перейдет в наступление, — воскликнул Черчилль.

— То есть высадит десант на континент?, — уточнил я.

Он отрицательно замотал головой и пояснил:

— Едва ли… Серж.

— Пока не вижу возможности похода английских войск на Берлин — разве только в порядке «победного марша».

— Главным методом нашего наступления, Серж, будет воздушная война, да еще блокада, — добавил Черчилль.

— Конечно, Уинстон, если ориентироваться на 10-летнюю войну, то можно и этим путем довести Германию до краха, — согласился я.

— Но кто же в состоянии вести 10-летнюю войну? Сейчас не 16 век и даже не эпоха Наполеона, — засомневался я.

— Серж, ты и такие как ты, упускают из вида «человеческий фактор», то есть конкретно психику трудящихся масс, — выдал мне неожиданную откровенность Черчилль.

— Вы рассчитываете на революцию в Германии?, — с удивлением я спросил.

— Почему бы и нет?, — ответил он риторическим вопросом.

— Такое уже было 22 года назад, — напомнил мне Уинстон.

Мне лично такой сценарий пока казался фантастическим, но я не стал с ним спорить.

Затем он сменил тему:

— В парламенте, Серж, сейчас происходят непривычные для нас вещи.

— Всерьез обсуждается, например, вопрос — можно ли приравнять командиров воздушных кораблей к морякам и разрешить им курить трубку, — удивил меня Черчилль.

–- А на днях, — добавил он, — был депутатский запрос насчет дамских чулок.

— Их нет в продаже, а ходить на работу с голыми ногами считается неприличным, — пояснил Уинстон.

— Ну, и?, — поразился я.

Черчилль махнул сигарой, сказав:

— Нашли выход. В дамских парикмахерских на ногах будут рисовать чулки — шов, пятку и даже штопку.

— Забавно, — прокомментировал я с улыбкой находчивость англичан.

— Это ещё что, — продолжил он, — в парламенте идёт горячая дискуссия — что делать со шпагой на статуе Ричарда Львиное Сердце?

— А что с ним то не так?, — снова я удивился.

Черчилль, снова махнув сигарой и обсыпав себя пеплом, ответил мне:

— Её надломило осколком снаряда. И вот спорят — следует ли реставрировать эту шпагу или оставить «в назидание потомству».

— Спор идёт жестокий, — добавил Уинстон.

— А ваше мнение каково?, — поинтересовался я.

На это Черчилль высказался так: «Ричард был король драчливый. Он постоянно с кем-то воевал и почти всю жизнь прожил вне Англии. Но король есть король, и памятник ему должен быть таким, каким задуман».

На этом нас прервали, так как в приёмной уже появились следующие посетители британского премьера.

— Передавай привет своему патрону, — бросил он мне вслед, когда я покидал его кабинет.

По Лондону еду на такси в наше посольство. Глядя по сторонам, невольно холодею от ужаса — деловой центр города, Сити, изуродован, искалечен. Каменные основания зданий, построенных на века, все же устояли под натиском гитлеровской авиации, но повсюду горы бесформенных глыб мрамора, скрюченных железных балок.

И над всем этим хаосом возвышается собор Святого Павла с зияющей пробоиной на куполе.

Улицы тем не менее расчищены, и девушки в защитных комбинезонах и кокетливо надвинутых на лоб пилотках тащат на тросах аэростаты.

В полпредстве суета… Собирают посылки для родных в СССР.

Хотят передать со мной, в качестве дипгруза.

Я в общем не против…

В канцелярии полпредства мне вручили мою почту.

Среди текучки было письмо с Ливерпульскими почтовыми штампами.

Открыв его со всеми предосторожностями, я обнаружил в нём интереснейший документ абвера «Оценка красной армии». Подарок моих добровольных помощников-антифашистов.

Решил отправить его по каналу «Смена», для чего ещё раз съездил на одну из окраин Лондона, сделать закладку для нашего лондонского резидента, которым был не ко иной, как товарищ Камноедов. Он хоть и без фантазии товарищ, но конспирации обучен и тайниковую связь поддерживает умело. На контакт со «Сменой» пошёл охотно и теперь строчит донесения в Центр.

Закончив с делами, я вылетел на самолете ночью — в Швецию. Обрядили меня в комбинезон, нацепили парашют, лайфджекет — спасательный жилет с лампочкой и свистком. Удивился свистку.

— Отпугивать акул в Северном море, если попадете в воду, — отшутилась служащая аэродрома.

Тьма… Гул мотора — говорить невозможно. Иллюминаторы в самолете плотно зашторены.

Мысли вернулись к разговору с Черчиллем.

Его слова расходились с мнением полковника Мура.

Я с ним разговорился на одном из приёмов в форин-офисе.

Мур, одетый в военную форму и в полной боевой готовности, так рисовал мне военные перспективы на ближайший год:

— К концу зимы Англия достигнет превосходства в воздухе. В апреле или мае она перейдет в наступление — не только в воздухе, но и на суше.

— К весне Англия будет располагать армией в 4 мил. человек], а Германия имеет 800 миль береговой линии плюс береговая линия недовольных Франции, Голландии, Бельгии и так далее.

— Море в распоряжении англичан.

— Может быть произведен десант.

— Может быть организовано вторжение.

— Плюс ко всему этому действие блокады.

— Уже сенью 1941 года Англия сможет одержать победу и заключить почетный мир.

— Может быть, я и оптимист, — закончил Мур, — но я так думаю.

Я выразил сомнение в правильности расчетов Мура, если он имеет в виду только военные средства борьбы.

Я прибавил, что его концепция имела бы шансы на осуществление, если бы Англия в течение ближайшего года перешла в решительное политическое наступление, что конкретно означает:

— Разрешение проблемы Индии,

— Внутренняя реконструкция, равносильная превращению Англии в социалистическую страну — я, впрочем, не употребил слова «социализм») и наконец — радикальное изменение британской политики в отношении СССР. Способна ли Англия на такое политическое наступление, я не берусь решать, но для меня ясно, что только наступление подобного рода могло бы принести ей действительную «победу», не таящую в себе семян новой войны.

На Мура мои слова произвели сильное впечатление. Он сказал, подумавши, что согласен со мной.

Я, однако, сомневаюсь, чтобы он ясно представлял себе все нюансы моей концепции.

Между прочим, Мур поведал, что недавно купил старинную книжную лавку в центре Лондона, с которой связано имя Диккенса и целого ряда других знаменитых литературных имен.

Он хочет теперь раз в неделю устраивать в ней «чаи», на которых выступали бы такие люди, как Бернард Шоу, Герберт Уэллс и другие.

— Несмотря на войну? — с некоторым сомнением спросил я.

— Зачем же уступать войне? — реагировал Мур.

Отбросив мысли, я осторожно отодвигаю уголок материи,. Делаю щелочку — тьма… тьма…

Смотрю на время – прошло два часа.

Решил поспать…

Еще часа четыре полета, и вдруг стюард раскрывает шторки на иллюминаторах.

Сквозь круглые оконца видны блестящие пунктиры. Под нами Швеция. Она не затемнена. Пролетаем над поселками, городами. Опускаемся на аэродроме.

Летели через Северное море шесть часов.

Даю распоряжения насчёт багажа и еду в наше полпредство. До рейса на Москву есть несколько часов.

Александра Коллонтай встретила меня радушно. В прошлый раз призналась мне, что я ей напоминаю сына.

Тут же был накрыт стол, за которым собралось всё руководство нашей советской колонии и я был обязан провести им некую «политинформацию».

Конечно, мне пришлось многие моменты опустить или сгладить – мирному человеку трудно осознать, что такое бомбардировка города сразу четырьмя сотнями самолётов.

Я только подтверждал ту информацию, что печаталась в местной прессе.

Но даже это всех сильно взволновало.

Александра, дабы развеять этот мрачный момент, прибегла к своему коронному приёму, заявив:

— Товарищи, я часто вспоминаю Ленина… в трудные минуты особенно.

Все сразу преобразились от её слов и с интересом стали слушать.

— Меня всегда удивляло, товарищ, — продолжила Коллонтай, — как это Владимир Ильич умел думать о большом и важном и вместе с тем не забывать о текущих мелочах.

— Как это он, создавая новое, небывалое в мире государство, в то же время не упускает случая учить нас помнить и в мелочах о том, что в государстве, особенно социалистическом, должен быть учет и порядок.

— Приведу один пример, — сказала она.

— Декабрь семнадцатого года. Приближаются рождественские праздники, но о них у нас, в Смольном, никто не думает.

— В Смольном работа кипит как в котле, — рассказывает Александра.

— Зима еще не установилась. Падает талый снег, и вдоль Невы дует холодный северный ветер.

— Надежда Константиновна старается уговорить Владимира Ильича уехать на несколько дней, на время рождества, за город.

— Надежда Константиновна говорит, что перерыв в работе Владимиру Ильичу необходим.

— Он стал плохо спать и явно утомлен.

— Доктор, заведующий санаторием «Халила» в Финляндии, на Карельском перешейке, приезжал ко мне в Наркомат госпризрения – это сейчас ВЦСПС, — пояснила Коллонтай.

— И сказал, что у него в санатории есть новый домик-особняк, теплый и светлый, который он охотно предоставит в полное распоряжение Ленина.

— Но Владимир Ильич отмахивается от всех наших уговоров. Хотя мы и говорим, что ведь там кругом чудесный лес и можно сколько угодно ходить на охоту.

— Владимир Ильич отвечает: «Охота — вещь хорошая, да вот дел у нас непочатый край, развернуться развернулись, а наладить новое государство в два месяца — это и большевики не могут. На это потребуется по крайней мере десяток лет», — рассказывает нам Александра.

— Надежда Константиновна его перебивает: «Что же, ты так и будешь все эти годы безотлучно сидеть за письменным столом?»

«Ну уж там дальше посмотрим», — сказал Владимир Ильич.

— Однако, товарищи, — продолжила с улыбкой Коллонтай, — прошло несколько дней, и Владимиру Ильичу пришло в голову, что он в эти два или пять дней за городом может успеть написать целую работу, до которой в Смольном руки не доходят.

И эта мысль его так воодушевила, что он утром сказал Надежде Константиновне:

«Если в наркомате у Коллонтай в самом деле есть отдельный домик в лесу, где мне никто не будет мешать, то я готов ехать».

— 24 декабря 1917 года, утром, товарищи, я приехала на Финляндский вокзал провожать Владимира Ильича в дом отдыха, — рассказывала нам далее Александра.

Владимир Ильич, Надежда Константиновна и Мария Ильинична только что вошли в вагон.

Владимир Ильич уселся возле окна, в самый угол, чтобы быть менее заметным. — Рядом с ним села Мария Ильинична, а напротив — Надежда Константиновна, — вспоминала Коллонтай, а мы все внимательно слушали.

— В обычный вагон товарищ Ленин сел?, — спросил с опаской и удивлённо наш торгпред.

Коллонтай согласно кивнула и ответила:

— Да, товарищи… Владимир Ильич считал, что будет безопаснее, если он поедет в простом пассажирском вагоне.

В том же купе сядут два красноармейца и верный финский товарищ.

Владимир Ильич был в своем поношенном осеннем пальто, в котором он приехал из-за границы, и в фетровой шляпе, хотя был уже сильный мороз. Вслед за мной в вагон вошел товарищ, который нес три меховые шубы и меховую шапку с наушниками.

«Это вы наденете, — сказала я Владимиру Ильичу, — когда вам придется ехать на санях в открытом поле, где, конечно, будет очень холодно. От станции до санатория очень далеко.

Эти шубы, — добавила я тогда, — взяты из склада наркомата», — продолжала свой удивительный рассказ Коллонтай.

 «Это и видно», — сказал Владимир Ильич, отворачивая полу одной из шуб. На ней были нашиты номера склада и инвентаря.

«Это вы для того, чтобы мы шубы сохранили и не забыли? Казенное добро учет любит. Так и следует», — похвалил Ленин.

— Владимир Ильич хотел, чтобы я ехала вместе с ними, — пояснила Александра, — но меня задержали срочные текущие дела наркомата, главным образом организация помощи матерям и младенцам.

Я обещала приехать позднее.

Владимир Ильич вдруг вспомнил, что у него нет финских денег: «Было бы хорошо, если бы вы могли достать хотя бы 100 финских марок для носильщика на станции или на какие-либо другие надобности в мелочах», — попросил он.

Я побежала к кассе, но у меня с собой было мало денег, и я не набрала даже 100 финских марок.

Владимир Ильич сказал: «Так, значит, домик отдельный и теплый, говорите вы, и в лесу охотиться можно? А есть ли там зайцы?», — задал с хитринкой в глазах вопрос товарищ Ленин.

Я ответила ему, что за зайцев не ручаюсь, но, наверное, есть белки.

«Ну, белок стрелять — это детская забава», — махнул он рукой.

Надежда Константиновна добавила:

«Лишь бы Владимир Ильич решился ходить по лесу, а не просидел бы все три дня у письменного стола».

«Но там и в комнате воздух чище», — перебил её Владимир Ильич.

— Поезд тронулся, товарищи, а вся окружающая публика и понятия не имела, что с ними едет Председатель Совета Народных Комиссаров как обыкновенный пассажир II класса, — наставительно сказала Коллонтай.

— А что было дальше?, — вырвалось у кого то.

Коллонтай улыбнулась и ответила:

— Через несколько дней Владимир Ильич снова работал в Смольном, товарищи.

Я же получила записку от Владимира Ильича, написанную его рукой:

«Посылаю Вам с благодарностью и в полной сохранности шубы из инвентаря Вашего наркомата. Они нам очень пригодились. Нас захватила снежная буря.

В самом «Халила» было хорошо. Финских марок Вам пока не посылаю, но я приблизительно подсчитал, что составляет это в русских деньгах, то есть 83 рубля, их и прилагаю. Знаю, что у Вас не важно с финансами. Ваш Ленин».

— Так типично для Владимира Ильича, что среди всех огромных государственных забот он мог помнить о таких мелочах и быть всегда внимательным товарищем, — с грустью закончила свой рассказ Коллонтай.

Все были в восторге от её воспоминаний о Ленине.

Меня тоже это отвлекло от моих тревог, и я с лёгким сердцем отправился на аэродром, чтобы лететь в Москву.

Глава 1.

Октябрь 1940 год, Москва

На центральном аэродроме столицы меня никто не встретил, хотя из полпредства и Лондона и Стокгольма я телеграфировал о своём прибытии.

С одной стороны это было неприятно, но с другой стороны хорошо – было бы хуже если бы прямо тут меня встретили люди из НКВД.

В самом здании аэровокзала меня узнали и обступили родственники сотрудников лондонского полпредства.

Честно говоря, я уже и забыл, что вёз им посылки.

— Товарищи, успокойтесь, — взял я ситуацию под контроль.

— Сейчас багаж выгрузят и вы разберёте свои вещи, — пояснил я им.

Так и произошло.

Среди встречавших посылки была важная дама – жена ответработника наркомпроса.

Она же любезно предложила подвезти меня куда мне нужно.

— Тогда на Кузнецкий мост, — попросил я её водителя.

По дороге я от неё узнал, что в Москве в самом начале открытие театрального сезона.

В «Большом» дают «Онегина».

Из кинопремьер – «Светлый путь», режиссёра Александрова, с несравненной Орловой в главной роли.

— Вы представляете, Серёжа, — молвила дама, — фильма ещё никто не видел, а хвалебная статья уже вышла.

— Не может быть?, — деланно удивился я.

— Правда, правда, Серёжа, — затрещала моя спутница.

Затем я узнал от неё, что это всё потому, что Орлова любимая актриса Сталина.

Пришлось мне ей сказать, что и моя тоже.

Слава Богу ехать от Центрального аэровокзала до НКИД СССР было недолго, где я с облегчением избавился от назойливой мадам Брошкиной.

— Серёжа, жду вас в гости… Мы принимаем каждую субботу, — проворковала она, улыбнувшись мне… как она полагала… «соблазнительно».

Но я уже бежал в подъезд жилой части наркомата.

Был я налегке, так как багаж мой должен был быть привезен службой доставки аэровокзала.

Дежурный меня узнал, но всё же тщательно проверил документы.

— Товарищ Козырев, пропуск у вас старого образца. Нужно заменить, — предупредил он.

А вслед добавил: — Я вас пустил, а другие не пустят.

— Хорошо, спасибо, сменю, — бросил я ему, мчась к лифту, увидев, что он как раз внизу.

Лифтёр был новый – парень лет двадцати. Почтительно со мной поздоровался, тщательно закрыл все четыре створки дверей лифта и поинтересовался:

— Товарищ, вам на какой?

— На четвёртый, — ответил я.

Пока мы поднимались, я заметил у него газету.

— Уважаемый, можно взять почитать?, — попросил я.

Парень от такого уважительного обращения смутился и просто ответил:

— Да, конечно. Я уже прочёл.

Достигнув нужного этажа, он снова распахнул все створки и пропустил меня вперёд, где я уже с его газетой и скромным дорожным саквояжем направился к нужной мне двери.

В моей казённой квартирке всё было по-прежнему – чисто и пусто.

Смыв с себя дорожную пыль и усталость, я приготовил себе кофе из прихваченного мною в Лондоне запаса.

И уже сидя в кресле и потягивая бодрящий напиток, принялся читать «Известия». Быстро пробежав глазами все четыре страницы, я обнаружил ту самую статью о фильме «Светлый путь» и углубился в её прочтение.

Её автор некий И. Бачелис писал:

«Новый фильм Г. В. Александрова принадлежит к тому правдивому искусству, которое умеет понять и представить новое в нашей жизни.

Когда мы говорим о чувстве нового в приложении к искусству, мы имеем в виду не только политической чутье художника к жизни, но и то художественное ощущение, то эстетическое чувство, которое должно раскрываться в изображении нового в нашей жизни.

В этом смысле чувство нового есть эстетический принцип советского искусства.

Внешние черты новизны легче поддаются воспроизведению, чем глубокое внутреннее чувство радости, каким одушевлены и опоэтизированы борьба и труд каждого строителя коммунизма.

И тот, кому удается раскрыть этот поэтический внутренний мир советского труженика, передать в новизне жизни и новое чувство, превращающее труд в творчество, борьбу — в упоение («Есть упоение в бою!..»), победу — в праздники ликование всех душевных сил человека, — такой художник одерживает победу в искусстве.

В фильме «Светлый путь» переплелись сказка и быль, фантастика и жизнь.

В нем автомобиль летает, зеркало говорит, а оратор поет.

Но чудеса в картине делает жизнь. И среди этих чудес живет и растет советская девушка Таня Морозова, Золушка из старинной сказки.

Зритель расшифрует имя Тани, он представит здесь знакомые ему имена наших знатных ткачих, известные биографии людей социалистического труда, он вспомнит о собственной своей жизни. Судьба простого человека здесь рассказана, как сказка, но так реально, так правдиво, что оттого еще яснее чувствуешь ее поистине сказочные возможности, ее небывалый полет, ее трогательность и величие.

Простая крестьянская девушка, «замарашка» — домработница Таня Морозова поступает на текстильную фабрику уборщицей, получает квалификацию, становится ткачихой, по собственной инициативе переходит на обслуживание 16 станков, потом ставит рекорд на 150 станках, учится, и в конце мы видим ее инженером, орденоносцем, депутатом. До чего заурядная биография! Сколько их, таких девушек (или юношей), в каждом городе, на каждом заводе, рядом с нами, среди нас.

По совести говоря, мы уже перестали удивляться им, и сами они не всегда вспоминают о пройденном пути.

Помилуйте, это же так обычно, это рядовая биография советского интеллигента. Но ведь в этом-то и чудо!

Настоящее чудо, которое способно посрамить всю безудержную фантастику старых сказок.

Сказка-быль у нас творится!

И становятся бледней

Старых сказок небылицы

Перед былью наших дней,

— так поется в фильме «Светлый путь», и успех фильма именно в том, что он сумел, не тая трудностей, горестей, преград, показать этот путь, это чудеснейшее чудо нашей страны.

Сумел показать живо, легко, радостно, трогательно, а если приглядеться и подумать, — то очень серьезно, поэтично и глубоко.

Правда, вместить в одной ленте десять лет большой человеческой жизни, мир растущего человека, пафос труда-чудотворца — задача нелегкая, но тут-то пришел на помощь автору сценария В. Ардову и постановщику Г. Александрову сказочный прием.

Г. В. Александров — мастер неутомимой изобретательности.

Он оснастил свою сказку-быль бесчисленными ухищрениями, которыми располагает кинематографическая техника.

Александров не терпит пустых мест, замыслов у него всегда припасено больше, чем на картину, и он не дает зрителю передышки.

Быть может, в этом есть своего рода нерасчетливость: движение фильма требует каких-то ритмических чередований подъемов и спадов, отдыха и напряжения.

Картины Александрова обычно перегружены выдумкой, — не избежал этого и «Светлый путь».

Но блестящее техническое мастерство режиссера сверкает здесь фейерверком. Чего стоят одни монтажные переходы, те неожиданные сцепления эпизодов, которые Александров справедливо рассматривает, как «зрительные рифмы» в поэтической строфе его фильма!

В необычайно сложном «хозяйстве» картины Александров распоряжается уверенно, смело, иногда даже с задором и дерзостью.

Искусство оператора, искусство художника, пейзаж и интерьер, симфоническая музыка и песня, ритмическая организация кадра, пластическое и музыкальное движение, игра актеров, — всем этим он руководит очень точно, продуманно, подчиняя их основному замыслу.

С режиссерской и технической стороны фильм «Светлый путь» дает ряд интересных новшеств, в особенности в освоении и применении самой передовой кинематографической техники.

И здесь Александров нашел прекрасных сотрудников — оператора Б. Петрова, — оператора трюковых съемок; А. Болтянского, звукооператора В. Попова, художника Б. Кноблок.

Но главное, конечно, в игре актеров.

Любовь Орлову, исполнительницу роли Тани Морозовой, по справедливости следует назвать среди авторов фильма, среди имен В. Ардова и Г. Александрова.

Почему-то об Л. П. Орловой не говорят, как о характерной актрисе.

Между тем это сильнейшая черта ее дарования. Она владеет очень трудным в кино искусством перевоплощения внешнего и внутреннего, строит образ с большой наблюдательностью и выразительностью.

В роли Тани Морозовой она дает как будто плавное развитие образа от прибитой домработницы до ткачихи-инженера-депутата.

Но вот она смотрится в зеркало которое возвращает ей прошлое Тани Морозовой, и да поражаешься дважды: тому, как она изменялась, и тому, что изменения эти, такие разительные, почти не замечались в ходе картины.

А не замечались они благодаря большой и убедительной правде этого развития, благодаря внутренней целостности образа растущего советского человека.

В этой человеческой правде живет искусство актрисы.

И зритель не замечает почти, как меняется лицо, прическа, выражение глаз Тани, как смягчается ее характерный «окающий» говор, потому что перед ним не только костюм и грим, но прежде всего — характер, то- есть душа, мысль, воля человека, которому веришь.

Орлова не боится быть некрасивой, смешной, жалкой, зато она и в замарашке ни за что не отдаст душевной красоты своей героини.

И если говорить о реализме в этой «сказке-были», то прежде всего он выражен в характере и судьбе, в душевной красоте и светлости пути советской девушки Тани Морозовой, как ее показала Л. Орлова.

Хорошо играют партнеры Орловой, — Е. В. Самойлов (инженер Лебедев) и Е. А. Тяпкила (секретарь парткома текстильной фабрики).

Интересны в комедийно-гротесковых ролях В. С. Володин (комендант), О. Н. Абдулов (директор фабрики), Н. П. Селезнев (Самохин), Рина Зеленая (секретарь директора).

Как всегда, запомнятся новые песни И. Р. Дунаевского; некоторые из них станут, повидимому, «бытовыми» массовыми песнями.

Нужно сказать, что картина «Светлый путь» оказалась выше и богаче своего первоначального замысла (когда она была только «Золушкой»).

Некоторые эпизоды и сцены картины поэтому кажутся иной раз и бледными, и плоскими, во всяком случае более мелкими, чем то действительно свежее и новое, что удалось выразить в фильме.

Чувство меры, чувство пропорции оказалось кое в чем нарушенным, но общее впечатление решает основное в картине.

А основным остается то ощущение радости и праздничности, я бы сказал — необыкновенности нашей обыкновенной жизни, нашего повседневного труда, которую несет зрителю этот талантливый фильм».

Дочитав эту в общем то хвалебную статью, мне самому захотелось посмотреть этот фильм. Тут же сообщалось, что данная картина на днях выйдет в прокат.

Не решив ещё, как мне быть дальше, я решил поспать. Но отдохнуть мне не дали — раздался звонок телефона. Я снял трубку и сказал:

— Але.

— Товарищ Козырев?

— Да, я.

— С приездом.

— Спасибо.

— Вас вызывает к себе товарищ Вышинский, — также казённо сказал мой собеседник.

— Буду, — коротко я ответил и поклал трубку на место, так как в ней уже раздавались короткие гудки.

Вызов к этому персонажу меня не удивил и тем более не испугал.

В середине этого 1940 года был освобожден от обязанностей первого заместителя наркома иностранных дел Потемкин в связи с назначением на пост наркома просвещения РСФСР.

А обязанности Потемкина в НКИД были возложены на Вышинского.

Ряд политических судебных процессов в 30-х годах, в которых он принимал участие… то в качестве председателя Специального Присутствия Верховного Суда СССР, то в качестве государственного обвинителя, принесли ему громкую известность и … зловещий ореол. Автор закона о «царице всех доказательств – собственном признании вины».

Но это всё было в прошлом…

Ещё в июне 1939 года он стал заместителем Председателя Совнаркома СССР — Молотова.

Теперь, будучи первым заместителем Молотова в Наркоминделе, он оставался и его заместителем в Совнаркоме.

Нет ничего удивительного, что приход в НКИД этого деятеля вызвал в коллективе наркомата и в советских зарубежных представительствах различные толки и предположения.

Кое-кто делал вывод, что вскоре, возможно, руководство НКИД будет сменено и что вместо Молотова будет назначен человек еще более покладистый, то есть менее самостоятельный.

Подходящей кандидатурой с этой точки зрения считался Вышинский, а его амплуа первого заместителя наркома рассматривалось как своего рода стажировка перед вступлением на новый пост.

Я относился к числу тех, кто не видел в этом предположении ничего невероятного, хотя и сомневался в целесообразности его осуществления.

Едва весть о назначении Вышинского распространилась среди дипсотрудников, как тотчас же поползли слухи о его тяжелом характере, о том, что и в Прокуратуре СССР и в Совнаркоме он зарекомендовал себя необычайной педантичностью и мелочной придирчивостью, а также склонностью к третированию своих подчиненных.

Слухи эти заранее настроили меня против Вышинского. Мне всегда претили руководители, неуважительно относившиеся к своим сотрудникам. Когда объектом несправедливых и грубых нападок становился я сам, то не оставлял их без отпора, не задумываясь о последствиях.

Отбросив эти мысли, я вошёл в его кабинет.

— Ооо, товарищ Козырев, — вальяжно бросил мне узнаваемый всеми грузный человек.

— Добрый день, — сухо я поздоровался, не приняв его манеры поведения.

Он немного смутился, но тон всё же изменил:

— Товарищ Козырев, нам нужно срочно усилить сотрудников Ближневосточного отдела, — сказал он по-деловому.

— Но я в основном по Европе…

Вышинский, махнув раздражённо рукой, перебил меня:

— Весной этого 1940 года приказом наркома был расформирован, как «некомплектный», Восточноевропейский отдел.

— Оттуда в Ближневосточный отдел еще летом прошлого года перешли Греция и Болгария, а остававшаяся в ведении Восточноевропейского отдела одна-единственная страна — Румыния уже теперь передалась в Ближневосточный, — пояснил он.

Не скажу, чтобы подобное предложение обрадовало меня. Прежде всего потому, что, как я подозревал, от этого значительно возрастёт число проблем, встанущих перед мной, причем прибавятся проблемы, о которых я имею довольно смутное представление.

Правда, положение мое отчасти облегчалось тем, что и отдел мне переходил состоявший из людей сведущих и политически грамотных, как я думал.

Заняв место за приставным столиком, я стал всё за Вышинским записывать, чем вызвал у того благосклонный взгляд, а он тем временем продолжал:

— Здесь же, товарищ Козырев, попутно упомяну еще об одном «прибавлении европейского семейства» в вашем отделе.

— Как вам известно, товарищ Козырев, 24 июня текущего 1940 года были установлены дипломатические отношения между СССР и Югославией, дольше всех остальных Балканских стран отказывавшейся иметь дело с Советским Союзом.

— Ведение текущих сношений с вновь открытой югославской миссией, когда они встали на практическую ногу, было возложено на Ближневосточный отдел, — поведал мне Вышинский.

— Как вам хорошо известно, ситуация на Ближнем Востоке коренным образом изменилась весною этого 1940 года.

— Решающим фактором этих перемен явилось внезапное превращение «странной войны» на Западе в беспощадную схватку двух империалистических группировок, в схватку не на жизнь, а на смерть.

— Оккупировав территории Дании и Норвегии, германские бронированные и моторизованные войска начали затем наступление в Люксембурге, Бельгии и Нидерландах.

— Только пять дней им понадобилось, чтобы принудить к капитуляции Нидерланды и 15 дней, чтобы поставить на колени Бельгию.

— Сражавшиеся на территории Бельгии и Северной Франции англофранцузские войска потерпели поражение, были прижаты к проливу Па-де-Кале в районе Дюнкерка и в начале июня с большими потерями эвакуированы в Англию. Франция противостояла теперь Германии в одиночестве.

— Уже 14 июня немцы без боя, точно на параде, вступили в Париж, а 22 июня спешно сформированное правительство маршала Петэна подписало в Компьене акт о капитуляции.

— Такова трагическая хронология весенне-летних военных событий – закономерных последствий авантюристической «мюнхенской» политики Англии и Франции.

— Для полноты картины добавлю, — сказал Вышинский, — что 10 июня Италия, объявив войну терпевшим поражение Франции и Англии, присоединилась к своему победоносному германскому союзнику.

— Разгром Франции и вступление Италии в войну повлекли за собою крайне важные последствия для стран Ближнего Востока и Средиземноморского бассейна, — продолжил он.

— Среди них, товарищ Козырев, следует прежде всего упомянуть Турцию — в связи с судьбой англо-франко-турецкого договора 1939 года, само существование которого было поставлено под вопрос.

— Франция, капитулировавшая перед Германией и Италией, перестала быть партнером Турции по этому договору, — ввёл меня в курс дела Вышинский.

— Для Турции возникла потенциальная опасность использования против нее территорий подмандатных Франции стран – Сирии и Ливана, а может быть, и дислоцированных там дивизий французской «ближневосточной армии», — сказал он многозначительно и поднял вверх указательный палец.

Я слушал внимательно, а Вышинский продолжал:

— Учтя изменившуюся расстановку сил в этом районе, товарищ Козырев, турецкое правительство совершило поворот в своей внешней политике и пересмотрело свое отношение к Анкарскому договору.

— Не денонсируя его официально, оно вместе с тем практически отказалось от всех своих обязательств.

— О совместных военных действиях с оставшимся партнером – Англией – больше не было и речи. Турецкое правительство не оказывает своему партнеру даже политической поддержки, — констатировал Вышинский.

— Нарастает военная опасность и с территории Румынии, куда были введены германские войска.

— Поставленная перед лицом этих фактов, Турция заявила о своем нейтралитете и одновременно начала зондировать почву для сближения с державами «оси», — сообщил Вышинский.

— Но, сейчас же, товарищ Козырев, на первом плане у нас дела румынские.

— Они летом властно стали в центр внимания Ближневосточного отдела, отодвинув на второй план отношения с другими странами, — продолжил он.

— Вызвано это было, товарищ Козырев, прежде всего подготовкой к решению вопроса о Бессарабии.

— Велась она и в высоких инстанциях, и внутри НКИД, и в других компетентных ведомствах, с которыми отдел поддерживал тесный оперативный контакт.

— Писались справки о Бессарабии — исторические, политические и экономические, о текущей политической ситуации в Румынии, о Буковине — этнографического порядка и так далее, — пояснял мне Вышинский.

— К участию в этой работе привлекались не только наши «румыны» – Монастырский и Паисов, но и другие референты Балканского сектора, — сообщил он.

Затем, что-то вспомнив, сказал:

— Так вот… товарищ Козырев, идите и начинайте работу.

На этом моя аудиенция у «грозного» Вышинского закончилась.

Выйдя в приёмную, я справился там, где мне в дебрях НКИД СССР найти «ближневосточников»? Меня направили в нужном направлении…

И вот через пять минут я уже представлялся своим подчинённым: начальнику отдела товарищу Новикову и другим референтам.

Новиков явно обрадовался моему кураторству над ними и лично взялся ввести меня в курс дела…

Начали мы, как говорят «от печки», то есть с самого начал, когда Бессарабия была оккупирована Румынией в январе 1918 года, а в дальнейшем аннексирована с санкции Англии, Франции, Италии и Японии — Парижский протокол от 28 октября 1920 года.

Все попытки народных масс Бессарабии возвратиться в лоно Советской Родины подавлялись.

Советское правительство никогда не соглашалось с аннексией Бессарабии.

Об этом оно неоднократно заявляло, пользуясь каждым подходящим поводом. — В последний раз об этом говорил товарищ Молотов в своем докладе 29 марта этого 1940 года на шестой сессии Верховного Совета СССР, — напомнил мне Новиков, процитировав из своих записей:

«…У нас нет пакта о ненападении с Румынией, — сказал он. — Это объясняется наличием нерешенного вопроса, вопроса о Бессарабии, захват которой Румынией Советский Союз никогда не признавал, хотя и никогда не ставил вопроса о возвращении Бессарабии военным путем».

Его слова были серьезным предупреждением о том, что столь важная проблема не может бесконечно оставаться неурегулированной.

Но румынское правительство, лишенное чувства реальности, продолжало игнорировать требования Советского Союза.

19 апреля 1940 года коронный совет Румынии высказался против добровольного возврата Бессарабии, предпочтя в крайнем случае пойти даже на вооруженный конфликт с Советским Союзом.

— В коронный совет входят все бывшие премьер-министры, все члены правительства, высший генералитет, — пояснил мне Новиков.

В изменившейся летом 1940 года международной обстановке подобное положение не могло быть дольше терпимо.

Дело шло к неизбежной развязке.

Вечером 26 июня Председатель Совнаркома и народный комиссар иностранных дел Молотов пригласил к себе румынского посланника Давидеску и сделал ему представление по вопросу о Бессарабии.

— Процитирую его основную часть, — сказал Новиков и зачитал:

«Теперь, когда военная слабость СССР отошла в область прошлого, а создавшаяся международная обстановка требует быстрейшего разрешения полученных в наследство от прошлого нерешенных вопросов для того, чтобы заложить, наконец, основы прочного мира между странами, Советский Союз считает необходимым и своевременным в интересах восстановления справедливости приступить совместно с Румынией к немедленному решению вопроса о возвращении Бессарабии Советскому Союзу.

Правительство СССР считает, что вопрос о возвращении Бессарабии органически связан с вопросом о передаче Советскому Союзу той части Буковины, население которой в своем громадном большинстве связано с Советской Украиной как общностью исторической судьбы, так и общностью языка и национального состава…

Правительство СССР выражает надежду, что Королевское Правительство Румынии примет настоящее предложение СССР и тем даст возможность мирным путем разрешить затянувшийся конфликт между СССР и Румынией.

Правительство СССР ожидает ответа Королевского Правительства Румынии в течение 27 июня сего года.».

Видимо, не вполне еще осознавая, что советские предложения означают бесповоротное крушение замыслов румынских правящих кругов, Давидеску пытался было вступить в дискуссию с Молотовым.

Основным его возражением было то, что вопрос о Бессарабии не может быть решен в намеченный короткий срок и требует предварительных обстоятельных переговоров.

— Наш ответ на подобное возражение гласил: румынское правительство располагало достаточно большим временем для размышлений и переговоров, однако ничего не сделало для решения проблемы, в силу чего пора от слов переходить к делу, — процитировал Новиков.

Я всё внимательно слушал.

27 июня король Кароль II созвал на экстренное заседание коронный совет в расширенном составе.

В повестке дня стоял только один вопрос — принимать или не принимать советские предложения?

Против них решительно выступил бывший премьер-министр профессор Йорга, а также марионеточные «представители», Бессарабии и Буковины.

— Но противникам соглашения теперь — в отличие от апреля — уже не приходилось рассчитывать на поддержку западноевропейских держав. Разгромленная Франция только что капитулировала, а британский лев еще не успел зализать глубокие раны после поражения под Дюнкерком, — с ехидцей сказал Новиков.

Не оправдался и расчет на помощь фашистской Германии, на которую надеялась румынская дипломатия, ведшая под флагом «нейтралитета» двойную игру.

Германия, занятая в тот момент военными действиями на Западе, оставила без внимания призывы тех румынских деятелей, что желали отклонить советские предложения и пойти на риск войны.

Поэтому большинство коронного совета постановило действовать в духе рекомендаций посланника Давидеску: в принципе согласиться, а на деле оттянуть решение вопроса по возможности на долгий срок.

Это нашло отражение в ответе румынского правительства, который Давидеску вручил 27 июня Молотову:

«Вдохновляемое тем же, что и Советское Правительство, желанием видеть решенными мирными средствами все вопросы, которые могли бы вызвать разногласия между СССР и Румынией, Королевское Правительство заявляет, что оно готово приступить немедленно, в самом широком смысле, к дружественному обсуждению с общего согласия всех предложений, исходящих от Советского Правительства.

Соответственно Королевское Правительство просит Советское Правительство соблаговолить указать место и дату, которые оно желает фиксировать для этой цели», — зачитал мне из своих записей Новиков.

Молотов, однако, обратил внимание Давидеску на неопределенность ответа и напрямик спросил, принимает ли румынское правительство два пункта советского предложения о Бессарабии и Северной Буковине.

Только тогда Давидеску заявил, что румынское правительство принимает оба эти предложения.

Исходя из этого разъяснения, Молотов вручил Давидеску ответ Советского правительства, в котором намечались конкретные мероприятия по эвакуации румынских войск и учреждений из Бессарабии и Северной Буковины в четырехдневный срок.

В 11 часов утра 28 июня Давидеску уведомил Молотова о том, что румынское правительство принимает эти условия эвакуации.

Таким образом, дипломатическая стадия решения проблемы была завершена. — В тот же день ровно в 14 часов по московскому времени части Красной Армии и пограничных войск перешли советско-румынскую демаркационную линию на всем протяжении Бессарабии и северной части Буковины. Танковые подразделения и мотопехота вступили в Кишинев, Бендеры, Черновицы, Хотин и другие города, — торжественно сообщил мне Новиков.

Спустя месяц с небольшим это историческое событие было официально закреплено в решении высшего законодательного органа Советского Союза.

2 августа Верховный Совет СССР принял закон об образовании Молдавской Советской Социалистической Республики, неотъемлемой частью которой стала значительная часть территории Бессарабии.

Северная часть Буковины, а также Хотинский, Аккерманский и Измаильский уезды Бессарабии были включены в состав Украинской ССР.

— Мирное разрешение советско-румынского конфликта было, бесспорно, одной из крупнейших побед советской внешней политики, — как по заученному отчеканил Новиков.

— А как это событие сказалось на деятельности Ближневосточного отдела?, — спросил я.

— Скажу прямо, товарищ Козырев, — дел у нас намного прибавилось, — ответил он.

— В соответствии с соглашением от 28 июня в Одессе приступила к работе смешанная советско-румынская комиссия по урегулированию спорных вопросов, вызванных спешной эвакуацией румынских войск и учреждений из Бессарабии и Северной Буковины, — сообщил мне Новиков.

— Вопросам этим, казалось, нет конца, — сокрушался он.

Большинство их решалось в смешанной советско-румынской комиссии, но часть этих вопросов, обычно по инициативе румынской миссии, рассматривалась в дипломатическом порядке.

К числу крупных решенных вопросов относилась, в частности, передача румынским властям большого количества вооружения и военного имущества, оставленного румынской армией на эвакуированной территории.

Советская сторона в большинстве случаев шла навстречу просьбам и предложениям румынской стороны, однако последняя, наоборот, сплошь да рядом проявляла упорное нежелание сотрудничать.

Так обстояло дело, например, с возвращением на родину уроженцев Бессарабии и Северной Буковины, находившихся в тот момент в Румынии. Румынские власти чинят им в этом всяческие препятствия, в связи с чем Наркоминдел вынужден был заявить румынскому правительству протест и потребовать, чтобы оно обеспечило уроженцам Бессарабии и Северной Буковины свободный выезд к месту их постоянного жительства.

Но если спорные вопросы эвакуации по мере их урегулирования все же уменьшались в числе, то спорные пограничные вопросы, наоборот, множились.

— И что еще хуже, товарищ Козырев, — день ото дня они становятся все более и более острыми, зачастую превращаясь в конфликтные, — пояснил мне Новиков остроту момента.

— А что так?, — спросил я.

Новиков, махнув рукой, ответил:

— Товарищ Козырев, почвой для споров и конфликтов разного рода являются разногласия сторон по поводу определения пограничной линии, в особенности на участке Северной Буковины.

При подобном противоречивом подходе на границе повседневно возникают серьезные ее нарушения румынскими пограничниками.

— Порою они выливаются в перестрелки между пограничниками обеих сторон, — ошарашил меня Новиков.

— И что потом?, — удивлённо я спросил.

— В таких случаях, товарищ Козырев, Наркоминдел посылает румынской миссии ноты протеста, требуя в то же время, чтобы румынское правительство дало своим пограничным властям указания о необходимости мирного урегулирования разногласий, — пояснил он.

Рождаются недоразумения и в дельте Дуная, где также не существует общей точки зрения относительно линии границы.

Споры идут вокруг того, по какому из нескольких протоков Килийского гирла — главного рукава Дуная — проходит граница, отчего зависит определение государственной принадлежности нескольких речных островов.

Помочь устранению всех этих споров и недоразумений может лишь четкая демаркация новой границы, чего и добивается Наркоминдел, поставив соответствующий вопрос перед правительством Румынии.

— Но последнее, товарищ Козырев, не даёт на это своего согласия, — сообщил Новиков.

— А почему?, — снова я спросил с недоумением.

Тот, пожав плечами, ответил:

— Румыны выдвинули свои требования, а именно: признание границы в Северной Буковине по румынскому варианту, возвращение Румынии городка Герца и прилегающей к нему местности, как якобы ошибочно включенных в пределы Северной Буковины, определение границы по Килийскому гирлу Дуная – также на основе румынского варианта, — перечислил Новиков мне претензии румын.

— А мы?, — задал снова я вопрос.

— Все эти требования, товарищ Козырев, отклоняются Советским правительством, как необоснованные, но румынская миссия продолжает на них настаивать, создавая, таким образом, тупик в вопросе о демаркации, — сообщил мне он.

Я озадачено покачал головой.

— Временами, товарищ Козырев, у нас складывается впечатление, что тупик этот создается преднамеренно, и что румынское правительство добивается не урегулирования пограничных споров, а осложнения советско-румынских отношений, — пожаловался мне Новиков.

— Недаром ведь вся румынская пропаганда развернула вокруг этих споров невероятную шумиху, иногда изображая их как угрозу национальному существованию Румынии, — добавил он.

— А кто тут их представляет?, — задал я профессиональный вопрос.

— В Москве, товарищ Козырев, мы почти до конца июля имели дело с посланником Давидеску.

— Но на смену ему 10 августа в Москву прибыл новый посланник — Григоре Гафенку, многоопытный дипломат, до 30 мая 1940 года занимавший пост министра иностранных дел, — ответил мне Новиков.

— А каков его настрой?, — продолжил я утолять своё любопытство.

— Будучи министром, он, товарищ Козырев, как и его предшественники, ориентировался преимущественно на Англию и Францию, с давних пор видевших в Румынии опору их империалистической политики на Балканах и в обширном Дунайском бассейне, — пояснил Новиков.

В то же время Румыния заигрывает и с другой империалистической группировкой – германо-итальянской, проводя, таким образом, двойственную внешнюю политику, получившую наименование «игры на двух столах».

С началом войны в Европе Румыния провозгласила нейтралитет, чтобы выждать удобный момент для присоединения к лагерю победителей и пожать вместе с ними плоды победы.

— 29 мая 1940 года под влиянием гитлеровских военных успехов на Западе коронный совет под председательством короля Кароля II принял решение «не упорствовать в сохранении нейтралитета» и «приспособиться к реальности», а выражаясь прямолинейно, взять курс на тесное сближение с Германией, — проинформировал меня Новиков.

На этом совете Гафенку выступал за сохранение нейтралитета при продолжении «игры на двух столах».

Но его доводы были отвергнуты королем и большинством совета, вследствие чего он подал в отставку, которая была принята.

Однако месяц спустя тот же Кароль, под чьим нажимом совет дезавуировал политику Гафенку, неожиданно предложил ему поехать посланником в Москву.

— Гафенку согласился, видимо надеясь на то, что время для двойной игры еще вернется, — предположил я, добавив:

— Но, товарищ Новиков, какова бы ни была его позиция в отношении двух враждебных империалистических группировок, для нас важнее всего знать, что этот дипломат с прочно установившейся репутацией реакционного антисоветского деятеля, от которого трудно ждать нового, более реалистического и дальновидного подхода к проблемам советско-румынских отношений.

— Верно, товарищ Козырев, — согласился с мом доводом Новиков, продолжив:

— Новый посланник действительно во всем пошел по стопам Давидеску.

С первых же встреч с руководителями наркомата он неизменно поднимает вопрос о возвращении Румынии Герцы и ее окрестностей, утверждая, будто это исконная румынская территория, никогда не входившая в Северную Буковину и включенная в нее 26 июня по ошибке.

При этом он добавляет, что до разрешения вопроса о Герце и о пограничной линии в румынском варианте ни о какой демаркации границы не может быть и речи.

— Но для нас советских дипломатов гораздо важнее бесплодных дискуссий о Герце являются бесконечные инциденты на границе, начавшие принимать опасные масштабы, — с тревогой признался Новиков.

Поэтому в конце августа во время одного из визитов Гафенку в Наркоминдел ему было недвусмысленно заявлено, что продолжение вооруженных провокаций на границе может повлечь за собою серьезные последствия. Посланник обещал довести это предупреждение до сведения своего правительства.

— К сожалению, товарищ Козырев, ситуация в пограничной полосе Северной Буковины и после этого не изменилась к лучшему, — констатировал Новиков.

Я поблагодарил его за краткое введение меня в курс наших дел, сел за выделенный мне стол и углубился в прочтение материалов Ближневосточного отдела.

***

Москва, Кремль

Сталин работал с секретными документами агентурного характера исключительно в своём рабочем кабинете, куда ему их привозил спецкурьер и ждал их возврата Вождём в приёмной.

Одним из интересных документов, полученным по каналу «Смена», была оценка абвером Красной Армии.

«Совершенно секретно!»

Начальник отдела «Иностранные армии — Восток»

Россия

1) Силы на июль 1940 г.

20 армий

30 корпусов (не менее)

151 стрелковая дивизия (из них много моторизованных)

9 кав. корпусов

32 кав. дивизии

6 мот. мех. корпусов

30 отд. мех. бригад

2) Группировка

а) Финляндия: 15 дивизий.

из них известно 13: ll-я, 14-я, 43-я, 54-я, 70-я, 72-я, 75-я, 104-я, 122-я, 123-я,136-я, 142-я, 155-я.

б) Прибалтика: 20 дивизий.

 4 кав. дивизии. 6 мот. мех. бригад

из них известно 10: 10-я, 16-я, 67-я, 84-я, 113-я, 121-я, 143-я, 1-я мот.,5-я мот., 128-я мот.

в) Польша: 20 дивизий.

4 кав. дивизии. 2 мот, мех, бригады.

была известна 31 дивизия, из них некоторые вошли в Прибалтику или Буковину: 5-я, 6-я, 14-я, 17-я, 18-я, 19-я, 21 -я, 22-я, 23-я, 29-я, 31 -я, 36-я, 37-я, 41-я, 44-я, 51-я, 52-я, 58-я, 62-я, 66-я, 80-я, 81-я 82-я, 95-я, 96-я, 97-я, 112-я,

114-я, 117-я, 120-я 173-я. Кроме того кав. дивизии: 3-я, 11-я, 14-я, 36-я и мот. мех. бригады: 44-я и 46-я.

г) Буковина, Бессарабия: всего 15 див.

 9 кав. див. 10 мот. мех. бригад.

из них известно 11: 7-я, 13-я, 15-я, 25-я, 28-я, 34-я, 44-я, 80-я, 146-я, 169-я., 192-я. Кроме того — мот. мех. бригады: 24-я, 36-я, 49-я.

д) Киев, Харьков, Одесса. Крым: 20 дивизий.

из них известна 1: 3-я.

е) Кавказ: 5 горных див. и 1 кав. дивизия.

Все известны, а именно: 9-я, 20-я, 47-я, 63-я, 77-я горные, 17-я кавалерийская.

ж) Северный Кавказ: 4 дивизии., 3 кав. дивизии

из них известны: 28-я горная, 31-я, 38-я, 74-я дивизии и 10-я, 12-я, 13-я кав. дивизии.

з) Москва: 10 дивизий. 4 мот. мех. бригады

известна 1: 17-я мот. дивизия.

и) Казань: 4 дивизии неизвестны.

к) Урал: 3 дивизии неизвестны.

3) Организация

а) ВГК располагает значительным артиллерийским резервом, а именно 8 арт. дивизиями по 4 арт. полка:

1 легкий самоходный полк по 10 батарей = 80 батарей

1 тяжелый —»—-«— по 9 батарей = 72 батареи

1 сверхтяжелый —»——«— (вероятно 203-мм) количество неизвестно.

1 зенитный самоходный полк неизвестной организации.

б) Штабы армий не имеют штатных частей. Они придаются в зависимости от обстановки.

в) Штабы корпусов имеют тяжелый арт. полк по 9 батарей (6 батарей 107-мм и 3 батареи 152-мм).

Особо боеспособные соединения неизвестны, за исключением 1 пролетарской

дивизии в Москве, используемой для парадов.

4) В случае войны против Германии вооруженные силы России будут скованны на других фронтах.

Против Румынии, которую в этом случае следует рассматривать в качестве правого фланга Германии, будут скованны около 30 дивизий с целью защиты жизненно важной в экономическом и промышленном отношении Украины.

Против Финляндии, которая может использовать обстановку для захвата утраченных территорий, будут использованы 15 дивизий.

Кроме того, на Кавказе останутся 6 горных и 1 кав. дивизии.

Войска на Дальнем Востоке (34 стрелковые дивизии, 8 кав. дивизий, 8 мот. мех. бригад) следует считать скованными.

Таким образом, для использования против Германии имеется:

66 стрелковых дивизий

20 кав. дивизий

24 отд. мех. бригады

5) Русские ВВС.

Всего 5 тыс. самолетов, из них половина устаревших, 1 тыс. на Дальнем Востоке.

Наносить бомбовые удары на большую глубину способны лишь так называемые соединения тяжелых бомбардировщиков, количество не установлено.

Дальность действия — 1500 км, в отличие от большинства германских бомбардировщиков (лишь 1000 км).

Военная промышленность рейха, включая Восточную Пруссию и западную часть Польши, будет недосягаема для русских бомбардировщиков лишь в том

случае, когда их базы будут вытеснены за линию Архангельск — Горький -Ростов.

Из существующего положения германские бомбардировщики способны наносить удары по предприятиям, расположенным до рубежа Ладожское озеро — Москва — Харьков — Севастополь.

Для достижения г. Горький и промышленной зоны Ростова и северо-западнее необходимо выдвинуться на 300 км, то есть до рубежа Дюнабург (Двинск) — Минск и района юго-западнее Киева.

6) Уральская область, в которой ведется строительство лишь в течение нескольких лет, не в состоянии в достаточной мере покрыть потребности войны.

Для нанесения бомбовых ударов по Уралу германские авиабазы должны быть

выдвинуты к рубежу Архангельск — Горький — Ростов.

7) Железнодорожный транспорт нами до сих пор недооценивался. В ходе оживленного на сегодняшний день товарооборота выяснилось, что русские крайне пренебрегают мерами безопасности при транспортировке.

В основном железнодорожная система западной части России связана с новой промышленной зоной на Урале лишь 5 магистралями, и будет в изоляции от Уральского района в случае удара северного фланга германских войск вдоль побережья Балтийского моря.

Иные условия имеются для нападения России на румынские нефтеносные районы.

Главной задачей русских в этом случае будет, вероятно, разрушение германской базы снабжения.

При определенных обстоятельствах для выполнения такого рода задачи достаточно будет применить лишь русскую авиацию.

Если же в нападении примут участие и наземные войска, то представляется вполне вероятным, что будут использованы и довольно многочисленные, якобы хорошо подготовленные, русские воздушно-десантные войска. Устранение такого рода опасности с помощью германских «учебных частей» и организации обороны силами румын явится задачей будущей военной миссии Германии, которую, таким образом, следует считать, так сказать, «передовым командным пунктом» германского южного фланга.

Состав русских войск, которые должны быть сосредоточены и развернуты в соответствии с такого рода решением, вероятно, имеет определенное сходство

с уже существующей группировкой. Кроме того, значительное количество войск должно быть сосредоточено и на территории русской Польши, а основные резервы, учитывая особенности русской железнодорожной сети, останутся в районе Москвы».

Сталин дочитал донесение и задумался:

— Документ был интересен. Довольно правдив. По крайней мере в оценке наших сил.

Но, что Сталина смутило и насторожило, так это фактически занижение военного потенциала СССР.

Например, количество самолётов было занижено в 1,5 раза, а о танках вообще речь не шла.

Не говоря уже формирующихся новых частях.

Из чего Сталин сделал предварительный вывод: «Кто-то в окружении Гитлера пытается изобразить нас слабыми».

Но вот с какой целью?

Его размышления прервал звонок Молотова:

— Приехал?, — спросил Сталин у того.

— Да. Ещё вчера, — ответил Молотов.

— Пусть пока поработает в Наркомате, — бросил Вождь и поклал трубку на место.

С Козыревым он пока встречаться не спешил, так как регулярно получал от него подробную информацию.