Аннотация
Грозные 30-е годы ХХ века. Сражения шли не только на полях, в море и в небе. Менее кровопролитные, но не менее решающие шли и в тиши кабинетов, на светских раутах и просто в непринуждённых беседах различных государственных деятелей с работниками дипломатических миссий всех стран и рангов. Именно там создавались и рушились союзы, коалиции, тайные сговоры и пакты. Именно так мир развивался по той исторической линии, которую потом все изучают и утверждают, что это закономерности. А на самом деле кто-то «просто» пролил стакан воды на важные документы или бокал с шампанским на платье жены всемогущего премьера…
Вот про эти «случайности» мировой политической истории эта книга. И про её скромных героев, благодаря которым мы всё ещё живы.
Все персонажи являются вымышленными, и любое совпадение с реально живущими или жившими людьми случайно.
Вступление
30 июня 1941 год, Берлин
Я, спецпосланник НКИД СССР Козырев Сергей Владленович, вместе с другими советскими дипработниками и членами их семей, оставался по-прежнему в Берлине — в самом логове врага.
Нажим, который продолжали на нас оказывать представители Вильгельмштрассе, оставался безрезультатным.
Мы требовали эвакуации всей советской колонии, так как знали, что немецких дипломатов не выпустят из Москвы, пока наше требование не будет удовлетворено.
Так проходил день за днем, а вопрос об эвакуации оставался открытым.
Когда в очередной раз меня вызвали на Вильгельмштрассе, я заметил, что чиновник протокольного отдела германского МИДа чем-то очень раздражен.
— Ну как, вы отобрали, наконец, тех, кому вы хотите дать возможность эвакуироваться? — спросил он резким тоном.
Я ответил отрицательно.
— Напрасно вы с этим тянете. Рейхсминистр фон Риббентроп очень недоволен этим. Мы не можем допустить дальнейших оттяжек. К тому же мы заинтересованы в скорейшем выезде из Москвы персонала немецкого посольства…
Итак, подумал я, посол Шуленбург и его сотрудники никуда не выехали из Москвы. А раздраженный тон риббентроповского чиновника — еще одно подтверждение тому, что в Москве не собираются приступать к эвакуации германской колонии.
Из всего этого можно было сделать только один вывод: надо держаться твердо и настаивать на своем. И я спокойно ответил:
— Никого отбирать не собираемся. Наша позиция неизменна: всем советским гражданам должен быть разрешен выезд на Родину. Ни на какую сделку мы в этом вопросе не пойдем, и если вы будете снова нас уговаривать, то зря потеряете время. Мы не тронемся с места, пока наше требование не будет выполнено.
Мой собеседник вновь стал уверять, что германская сторона на это не согласится, что в Советский Союз должно быть возвращено столько же советских граждан, сколько германских граждан находится в настоящее время в Москве. Их там 120.
Следовательно, из Берлина смогут выехать тоже только 120 советских граждан.
Их список советское посольство должно без промедления представить в министерство, и тогда можно будет договориться о деталях эвакуации.
Мне ничего не оставалось, как вновь повторить, что посольство придерживается своей точки зрения: все советские граждане должны вернуться на Родину.
— Наша обязанность — позаботиться о всех наших людях, и мы не согласимся бросить на произвол судьбы почти полторы тысячи человек. Все они находились здесь в служебных командировках в соответствии с советско-германскими соглашениями. Мы требуем отправки их на Родину, — гневно я заявил.
Каждый из нас еще раз повторил свои аргументы, но мы не продвинулись ни на шаг вперед.
Чиновник угрожал, что если посольство не согласится с германским требованием, то германские власти сами составят список из 120 человек, подлежащих эвакуации, и найдут способ заставить нас подчиниться.
Тут я порекомендовал немцу не забывать о том, что соответствующие меры могут быть приняты и в отношении германских представителей, находящихся в Москве. Так мы и расстались, ни о чем не договорившись.
Возвращаясь после разговора из германского МИДа на Вильгельмштрассе, я думал о том, что дело может принять неприятный оборот и что нам нелегко будет добиться своего, особенно в условиях отсутствия постоянной связи с Москвой.
Но в посольстве меня ждало приятное известие. Товарищи, слушавшие английское радио, узнали, что достигнута договоренность относительно того, что советские интересы в Германии будет представлять Швеция, а германские в Москве — Болгария.
Любопытно, что чиновник протокольного отдела, безусловно, уже знавший об этой договоренности, ни словом не обмолвился о ней.
Может быть, он потому и оказывал на меня усиленное давление в вопросе об обмене, так как знал, что, когда посредники приступят к своим обязанностям, нам будет легче настаивать на своей позиции.
Когда чуть позже в наше посольство явился шведский посредник, мы вручили ему текст телеграммы для передачи в Москву.
Там говорилось о предпринятых нами шагах с целью добиться полной эвакуации из Германии советских граждан.
Через час был получен ответ: нам сообщали, что посольство поступило правильно, настаивая на возвращении всех советских людей, и что это должно быть осуществлено в порядке обмена на немецкую колонию, находящуюся в Советском Союзе.
Как нам сообщил шведский представитель, уже на следующий день, после того, как я тайно пообщался с временным поверенным САСШ в Рейхе, в нейтральной прессе появились весьма нелестные для Берлина сообщения о попытке немцев задержать часть советской колонии.
Теперь уже гитлеровцам стало ясно, что придется уступить.
В министерстве иностранных дел гитлеровского рейха согласились наконец принять составленные посольством списки советских работников и членов их семей, интернированных в Германии и на оккупированных территориях.
Вечером все в полпредстве слушали сводку Совинформбюро:
«В течение 30 июня на всём протяжении советско-финляндской госграницы противник, наступавший накануне, отброшен нашими войсками.
На Мурманском направлении идут ожесточённые бои с немецкими войсками, в ходе которых противник несёт значительные потери.
На Вильненско-Двинском направлении наши войска ведут ожесточённые бои с мотомехчастями противника, которые пытаются прорваться в северо-восточном направлении.
Численно превосходящему противнику на этом направлении наши войска противопоставляют упорство и быстроту манёвра.
На Минском и Барановичском направлениях наши войска ведут упорные бои с превосходящими силами подвижных войск противника, задерживая их продвижение на промежуточных рубежах.
В районе Ровно продолжаются крупные бои танковых соединений. Все попытки противника прорваться на восток отбиты с большими для него потерями. Бои на этом направлении носили характер ожесточённых схваток танковых частей, в результате которых значительное количество немецких танков уничтожено.
На Бессарабском участке фронта противник вновь пытался форсировать реку Прут, но быстрыми и решительными действиями наших войск эти попытки были отбиты с большими для него потерями.
За истекший день кораблями Военно-Морского Флота потоплены две подводные лодки противника в Балтийском море и одна — в Чёрном море».
На этом информационная часть сообщения Левитана заканчивалась и начиналась патриотическая, где прославлялся подвиг отдельных подразделений и бойцов.
Я не стал это слушать… так как очень устал.
Жизнь полпредства в осаде тем не менее продолжалась…
Шифры и вся секретная документация были уничтожены еще за день до войны… в том числе и с моей помощью.
Об этом знали и германские власти, — гестаповцы в первый день войны ничего не нашли.
Тем не менее нельзя было исключить повторного вторжения на территорию посольства агентов гестапо. Поэтому мы всегда были начеку.
Работники посольства по очереди несли дежурство, ворота тщательно запирались, а когда у входа раздавался звонок, дежурный, прежде чем открыть дверь, смотрел из вахтерской, нет ли чего подозрительного.
Как-то ночью у ворот раздался звонок — настойчивый и непрекращающийся. Дежурный выглянул на улицу, но ничего не смог разглядеть. Он спросил: кто там? Никто не ответил, а между тем звонок продолжал дребезжать.
Были подняты на ноги все руководящие работники посольства. Мы стали совещаться, как поступить. Если открыть ворота — к нам снова могут ворваться гитлеровцы. Не открывать — тоже невозможно. Непрекращающийся звонок переполошил всех. Во дворе посольства уже собралось много народа. Люди нервничали. Надо было как-то положить этому конец.
В итоге мы все-таки решили приоткрыть калитку в одной из створок ворот. Высунувшись на улицу, я ничего не увидел. Вокруг было тихо. Поодаль стояло несколько солдат. А рядом, прислонившись к углу ворот, дремал эсэсовец. Во сне он случайно нажал плечом на кнопку звонка. Я встряхнул его за локоть. Звонок перестал звонить, как только эсэсовец выпрямился. Я указал на его оплошность и снова закрыл калитку.
Этот небольшой трагикомический эпизод довольно показателен для атмосферы нервной напряженности, в которой мы все в то время находились. Однако за все 10 дней нашего пребывания в Берлине на положении интернированных гитлеровцы не спровоцировали против нас ни одного инцидента, кроме постыдного обыска в первый день нашего посольства и торгпредства.
Возможно, тут сыграло роль то, что германские дипломаты еще находились в Москве, и нацисты опасались ответных мер.
Но всей этой сравнительной безопасностью пользовались только дипломаты и те из советских работников, которые еще в первый день войны сумели укрыться в посольстве.
Совсем по-иному гитлеровцы отнеслись к остальным советским гражданам в Германии и на оккупированных территориях.
Но об этом мы узнали 1 июля…
Нам сообщили, что все они, включая и шофера, задержанного в первый день войны, будут сегодня доставлены в Берлин, где к ним будет допущен советский консул в сопровождении шведского представителя.
Действительно, это обещание было выполнено.
Всех интернированных предъявили нам в лагере на окраине Берлина. Размещенные в бараках, окруженных колючей проволокой, они были голодны и плохо одеты, большей частью только в пижамах, в домашних туфлях, а то и босые.
Советские граждане, находившиеся в служебной командировке вместе с семьями и не имевшие дипломатических паспортов, были подвергнуты жестокому обращению.
Мы обеспечили интернированных советских граждан питанием, но экипировать их гитлеровцы не разрешили.
Теперь мы узнали, что в ночь на 22 июня гестаповцы врывались в квартиры советских граждан, вытаскивали их прямо из постелей. Им не разрешали брать с собой ничего из вещей. Под конвоем они сразу же были отправлены в концентрационный лагерь.
С начала войны советские дипломаты были заперты в посольстве, а интернированные сотрудники торгпредства и советские командировочные со своими семьями продолжали находиться в концлагере.
Узнали мы и подробности разгрома гестапо нашего торгпредства.
Я был днём 22 июня тогда около него и видел, как из верхнего этажа, где забаррикадировались шифровальщики торгпредства, валил черный дым.
Из рассказов работников торгпредства я выяснил, что в ночь на 22 июня там дежурили товарищи Федечкин и Бозулаев.
Сначала все шло как обычно, но к полуночи внезапно прекратилось поступление входящих телеграмм, чего никогда раньше не наблюдалось.
Это был как бы первый сигнал, который насторожил сотрудников.
Второй сигнал прозвучал уже не в переносном, а в самом прямом смысле: когда первые лучи солнца начали пробиваться сквозь ставни, которыми были прикрыты окна комнаты, раздался резкий сигнал сирены.
Федечкин снял трубку телефона, связывавшего помещение с дежурным у входа в торгпредство.
— Почему дан сигнал тревоги? — спросил он.
— Толпа вооруженных эсэсовцев ломится в двери, — взволнованно сообщил дежурный. — Произошло что-то необычное. Я не открываю им двери. Они стучат и ругаются, и могут в любой момент сюда ворваться.
Сотрудники знали, что стеклянные входные двери торгпредства не выдержат серьезного натиска.
Предохранительная металлическая сетка тоже не служила надежным препятствием. Следовательно, гитлеровцы могли ворваться в помещение в любой момент.
В считанные минуты они оказались бы у закрытой двери помещения, которая лишь одна была способна задержать эсэсовцев на какое-то время.
Нельзя было терять ни минуты. Федечкин вызвал своих коллег-шифровальщиков Логачева и Шматова, квартиры которых находились на том же этаже, что и служебное помещение. Все четверо, плотно закрыв дверь, принялись уничтожать секретную документацию.
Печка в комнате была маленькая. В нее вмещалось совсем немного бумаг, но и она не горела – не было тяги.
И им пришлось разжечь огонь прямо на полу, на большом железном листе, на котором стояла печка. Дым заволакивал комнату, но работу нельзя было прекратить ни на минуту, фашисты уже ломились в дверь.
Железный лист накалился докрасна, стало невыносимо жарко и душно, начал гореть паркет, но сотрудники продолжали самоотверженно уничтожать документы — нельзя было допустить, чтобы они попали в руки фашистов. Время от времени кто-либо подбегал к окну, чтобы глотнуть свежего воздуха, и тут же возвращался к груде обгоревших бумаг, медленно превращавшихся в пепел…
Когда эсэсовцы взломали наконец дверь и с ревом ворвались в помещение, все было кончено.
Они увидели лишь груду пепла и неподвижные фигуры на полу. Фашисты растолкали их сапогами, принялись обыскивать.
Заставили спуститься в холл торгпредства. Вскоре прибыл закрытый черный фургон, в него втолкнули всех четырех сотрудников и повезли в гестапо.
Там у них отобрали часы, деньги и другие личные вещи, а затем каждого бросили в одиночную камеру.
По нескольку раз в день их вызывали на допрос, били, пытаясь выведать секретную информацию, заставляли подписать какие-то бумаги.
Так продолжалось десять дней. Но советские люди держались стойко, и фашисты ничего не добились.
Советские граждане с честью выполнили свой долг. Их освободили только в день нашего отъезда из Берлина и доставили прямо на вокзал. Они еле держались на ногах. Когда я увидел хорошо знакомого мне товарища Логачева, то еле узнал его — он был весь в кровоподтеках…
Однако дело двигалось… Как выяснилось, позиция Берлина относительно обмена дипломатов была изложена в ноте миссии Болгарии, направленной в НКИД ещё 28 июня.
В ней, в частности, предлагалось включить в этот процесс четыре категории германских граждан, а именно: а) членов дипломатического представительства, б) членов консульских представительств, в) лиц со специальной миссией, г) частных лиц.
Осуществить эвакуацию предлагалось двумя группами, причем в первую группу с обеих сторон должны быть включены, соответственно, первые три из вышеуказанных категорий, а во вторую — четвертая.
В Москве в целом согласились с этим предложением, продолжая проводить линию советского правительства, которое настаивало на эвакуации аналогичных категорий своих граждан.
Не было возражений и против предложения Берлина осуществить эвакуацию двумя группами, причем в первую группу с обеих сторон должны быть включены, соответственно, первые три из вышеуказанных категорий, а во вторую — четвертая.
Уточняя свою позицию, советская сторона включила в состав первой группы всех государственных служащих, являвшихся сотрудниками советского посольства и торгпредства в Берлине, консульств в Кёнигсберге, Вене, Праге и Париже, постоянных и временно командированных сотрудников Народного комиссариата внешней торговли и других наркоматов, находящихся не только в Германии, но и в протекторате Чехия и Моравия, Бельгии, Голландии, Норвегии.
В первую группу включены были также сотрудники банка «Гаркребо» — обслуживал кредитование советско-германской торговли в Берлине; сотрудники ТАСС, представитель Главного управления гражданского воздушного флота СССР, управляющий домом бывшего советского полпредства в Варшаве, советские дипломатические курьеры, а также члены их семей.
Неожиданно для меня, составлением списков занялся лично Деканозов! Причину этого я узнал позднее…
Что же касается германских предложений, то советское правительство согласилось на эвакуацию в первой группе всех сотрудников германского посольства в Москве, консульств в Ленинграде, Батуми и Владивостоке, представителей германской прессы, германских фирм и учреждений, а также транзитных пассажиров, находившихся на территории СССР.
В качестве наиболее удобного места обмена советское правительство предложило один из пунктов Турции.
Согласование процедуры обмена и списков включенных в него лиц проходило в Москве с посланниками Болгарии и Швеции и здесь в Берлине мною в германском МИДе по несколько раз в день.
Практические контуры предстоящего обмена и возможные сроки его проведения вырисовывались в ходе жестких переговоров.
Советское правительство и соответственно я, по-прежнему категорически возражали против попыток Берлина ограничить обмен только дипломатическими сотрудниками.
Как отмечалось в моём заявлении, «советское правительство считает совершенно необходимым произвести обмен всех сотрудников торгпредства и других командированных советских граждан одновременно с дипломатическим и консульским персоналом».
Что касается очередности категорий лиц, подлежащих обмену — этот вопрос поднимался в связи с большим количеством эвакуируемых, то советская сторона считала более целесообразным произвести обмен одновременно, хотя и не настаивала на этом, если германская сторона сочтет более целесообразным произвести обмен в два срока.
Однако мы готовы были согласиться с этим лишь при обязательном условии, что в списки эвакуируемых будут включены все советские граждане, перечисленные в моей вербальной ноте от 29 июня.
Надо заметить, в переговорах об обмене дипломатами советская сторона имела небольшое тактическое преимущество. Трудно сказать, насколько дорог Берии был его друг Деканозов, а вот находившаяся в Москве родная сестра была Риббентропу безусловно дорога.
Благодаря шведским посредникам, советское посольство в Берлине получало информацию о ходе переговоров в Москве с Шуленбургом.
Днём отъезда назначили завтрашний день – 2 июля 1941 года.
Вечером, как всегда, все слушали Сводку:
Левитан в ней сообщил:
«Днём 1 июля наши войска вели упорные бои на Мурманском, Кексгольмском, Двинском, Минском и Луцком направлениях.
На остальных направлениях и участках фронта наши войска удерживали госграницу и вели борьбу с противником, пытавшимся её нарушить.
На Мурманском направлении наши войска ожесточёнными боями задерживают продвижение превосходящих сил противника.
На Кексгольмском направлении противник в нескольких местах перешёл в наступление и пытался углубиться в нашу территорию. Решительными контрударами наших войск атаки противника были отбиты с большими для него потерями.
На Двинском направлении наши части ведут упорные бои с танками и пехотой
противника, противодействуя его попыткам прорваться к переправам на реке Западная Двина.
На Минском направлении продолжаются бои с подвижными частями противника.
Наши войска, широко применяя заграждения и контрудары, задерживают продвижение танковых частей противника и наносят ему значительное поражение.
На Луцком направлении наши войска остановили наступление крупных соединений противника. В многодневных боях на этом направлении противник понёс большие потери в людском составе и материальной части. I
Осуществляя планомерный отход, согласно приказу наши войска оставили город Львов».
Последнее предложение Левитан произнёс с новыми нотками в голосе – полными трагизма. До этого о сдаче крупных городов он не сообщал. Хотя гебельсята уже во всю трубили о взятии белорусской столицы – Минска и Литовской ССР — Каунаса.
На утро 2 июля, дня нашего отбытия из Берлина, посольство было опломбировано, а все сотрудники в нескольких составах были вывезены из Берлина.
Последняя встреча с нашим невольным помощником эсэсовцем Хейнеманом произошла 2 июля, в тот же день, когда мы покидали Берлин.
Прощаясь, он довольно откровенно дал понять, что понимает подлинный смысл проведенной с его помощью операции.
— Возможно, — сказал он, — когда-либо случится так, что мне придется сослаться на эту услугу, оказанную мной советскому посольству. Надеюсь, что это не будет забыто…
Я его горячо в этом заверил…
Что потом будет с Хейнеманом, — неизвестно. Может быть, он погибнет на этой войне, а может, останется невредимым и будет где-то доживать свой век. Может быть, он, как эсэсовский офицер, запятнает себя кровью невинных жертв на оккупированных гитлеровцами территориях и будет скрываться от руки правосудия или уже понесёт заслуженную кару. А может, сумеет остаться в стороне от участия в зверствах гестапо — все может быть.
Но справедливости ради надо сказать, что в эти дни он, пусть не совсем бескорыстно, оказал нам немалую услугу.
На отъезд советских дипломатов пришла поглазеть вся берлинская дипломатическая колония… Все они улыбались… Одни искренне, как американец Моррисон, а другие со злорадством… как вот тот … Ёлло Пукка… как я звал про себя финского посланника.
Его плешивый вид меня мысленно вернул в такой уже далёкий октябрь 1939 года…
Глава 1.
Октябрь 1939 год, Москва
По возвращении в Москву после демаркации нашей новой западной границы, я продолжи выполнять поручение Сталина по имплементации секретных протоколов к советско-германскому договору.
Следующей на очереди по включению в советскую сферу была Литва.
Ещё 29 сентября 1939 года я вызвал её посланника в Москве Наткевичуса и заявил ему, что следовало бы начать прямые переговоры о внешнеполитической ориентации Литвы.
Уже 1 октября литовское правительство согласилось делегировать в Москву министра иностранных дел Урбшиса.
И вот… на начавшихся переговорах я сообщил литовской делегации о советско-германском соглашении относительно раздела Литвы.
Сталин предполагал такой поворот и уполномочил меня предложить как приманку в обмен на договор о взаимопомощи – город Вильно (Вильнюс) и Виленский край. Я лично был против такой чрезмерной, на мой взгляд, щедрости. Тем более, что моё… так скажем… чутьё просто кричало, что не следует этого делать, так как благодарности не будет!
Тем ни менее, ещё перед отъездом в Белоруссию, я передал им советские предложения и проекты документов.
Однако литовское правительство решило отказаться от размещения советских войск, но выразило готовность иметь тесное сотрудничество с Москвой в военной области.
Однако на новых переговорах я заявил, что СССР настаивает на размещении войск, намекая, что в противном случае Вильнюс может быть передан Белорусской ССР.
В качестве дополнительного аргумента на границах Литвы была развернута 3-я армия Белорусского фронта.
Перед литовским правительством я поставил вопрос ребром: подписать требуемый СССР договор с размещением гарнизонов и получить Вильнюс и Виленскую область или не подписывать договор, не получить Вильнюса и вступить в конфликт с СССР.
Убедившись в невмешательстве Германии, литовское руководство решило принять советское предложение, и 10 октября был подписан «Договор о передаче Литовской республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой» сроком на 15 лет, предусматривавший ввод 20-тысячного контингента советских войск.
15 октября было подписано советско-литовское торговое соглашение на период с 1 ноября 1939 г. по 31 декабря 1940 г.
В преамбуле договора указывалось, что в целях развития установленных Мирным Договором от 12 июля 1920 года дружественных отношений, основанных на признании независимой государственности и невмешательства во внутренние дела другой стороны, и признавая, что Мирный Договор и Договор о ненападении и мирном разрешении конфликтов от 28 сентября 1926
года по-прежнему являются прочной основой их взаимных отношений и обязательств… и для справедливого разрешение вопроса о государственной принадлежности г. Вильно и Виленской области, незаконно отторгнутых Польшей от Литвы… стороны признали необходимым заключить между собой Договор о передаче Литовской Республике города Вильно и Виленской области и о взаимопомощи между Советским Союзом и Литвой.
Статья первая гласила: В целях закрепления дружбы между СССР и Литвой гор. Вильно и Виленская область передаются Советским Союзом Литовской Республике, со включением их в состав государственной территории Литвы.
После успешного завершения этого акта «возвращения очередного блудного сына», я отправился в Кремль, на расширенное заседание Политбюро.
Там обсуждался мой вопрос – предстоящие переговоры с финнами. Им тоже будет предложен обмен территориями.
После того, как все собрались, Сталин предоставил мне слово:
— Уважаемы члены Политбюро, — начал я, — сегодня стало известно, что в связи с получением приглашения Советского Союза, министр иностранных дел Эркко неоднократно консультировался с местным посланником Англии Сноу и, как передают, Сноу сегодня заявил, что в случае предъявления со стороны СССР территориальных требований Финляндия не должна идти ни на какие уступки, вплоть до вооруженной борьбы, не считаясь ни с какими жертвами.
— Англия, со своей стороны, гарантирует независимость Финляндии. Также известно, что несколько дней тому назад финская буржуазия обратилась с адресом к Гитлеру, в котором просила Гитлера не идти на дальнейшие уступки Советскому Союзу в его притязаниях в Балтийском бассейне и не соглашаться на удовлетворение каких-либо требований в отношении Финляндии.
— С этим адресом в Германию ездили Иормен и Риски. Как передают, они были
приняты Гитлером, который якобы им порекомендовал не соглашаться с требованиями Советского Союза вплоть до военного конфликта.
— Сегодня в Хельсинки, как и в других пунктах страны, наблюдается особая активная деятельность в армии и особенно среди населения. Все казармы и некоторые школы и общественные здания заполнены только что призванными резервистами.
— Происходит сильная переброска войск в восточном направлении. Полк белой гвардии из Хельсинки целиком срочно выбыл. У большинства военных складов в течение всего дня наблюдалась большая отгрузка.
— В частности, из Выборга сообщают, что там сегодня происходило сильное движение войск, среди которых партия народного движения «ИКЛ» распространяет лозунги, антисоветские листовки, призывающие к вооруженной борьбе против СССР.
— Единственный вокзал в Хельсинки переполнен населением, устремляющимся в провинцию.
— По стране заканчивается мобилизация до 33-летнего возраста.
— Вся финская пресса пишет во враждебном тоне по отношению к СССР. Печать призывает народ к борьбе с Советским Союзом в случае покушения СССР на суверенное право и неприкосновенность Финляндии, — завершил я свой доклад.
Сталин, который всё это время неспеша прохаживался по кабинету, остановился и спросил:
— Товарищ Козырев, ви подготовили меморандум для финнов?
— Так точно, — ответил я.
— Не сочтите за труд и ознакомьте нас, — вежливо попросил Генсек.
Я, найдя необходимый документ, зачитал:
«МЕМОРАНДУМ ПРАВИТЕЛЬСТВА СССР ПРАВИТЕЛЬСТВУ ФИНЛЯНДИИ
Главную заботу Советского Союза в переговорах с Финляндским правительством составляют два момента:
Первый: обеспечение безопасности города Ленинграда, второй: уверенность в том, что Финляндия будет стоять прочно на базе дружественных отношений с Советским Союзом.
И то и другое необходимо для того, чтобы сделать берега Советского Союза в Финском заливе, а также берега Эстонии, с которой Советский Союз связан обязательством защищать ее независимость, неуязвимыми для внешнего врага.
Необходимыми условиями для всего этого являются: во-первых, возможность перекрыть артиллерийским огнем с обоих берегов вход в Финский залив, чтобы корабли и транспорты врага не могли проникнуть в воды Финского залива; во-вторых, возможность не допускать врага к островам в Финском заливе, расположенным на подступах к Ленинграду с запада и с северо-запада; в-третьих, отодвинуть нынешнюю границу с Финляндией на Карельском перешейке, где она проходит на 32 километра от Ленинграда, т. е. на расстоянии пушечного выстрела из дальнобойных орудий, несколько на север и на северо-запад.
Особо стоит вопрос о полуостровах Рыбачий и Средний, граница по которым проведена нелепо и искусственно и должна быть исправлена.
Исходя из изложенных соображений, необходимо разрешить по взаимному соглашению и в интересах обеих сторон следующие вопросы:
Первое: сдать в аренду Советскому правительству сроком на 30 лет порт Ханко и территорию вокруг порта радиусом в пять-шесть миль к югу и к востоку от порта и в три мили к западу и к северу от него для устройства морской базы с береговой артиллерийской обороной, могущей вместе с береговой артиллерийской обороной на другом берегу Финского залива у Балтийского порта перекрыть артиллерийским огнем проход в Финский залив.
Второе: Для охраны морской базы разрешить Советскому правительству держать в районе порта Ханко один пехотный полк, два дивизиона зенитной артиллерии, два полка авиации, батальон танков — всего не более пяти тысяч человек;
Третье: предоставить советскому морскому флоту право на якорную стоянку в заливе Лаппвик;
Четвёртое: Передать Советскому Союзу в обмен на соответствующую советскую территорию острова Гогланд, Сейскари, Лавансаари, Тюторсаари (Малый и Большой), Бьёрке, а также часть Карельского перешейка от села Липпола до южной оконечности города Коивисто, равно как западную часть полуостровов Рыбачий и Средний,- всего 2 761 кв. км.;
Пятое: В возмещение за уступаемую Советскому Союзу территорию по пункту 4 передать Финляндской Республике советскую территорию в районе Реболы и Поросозера в размере 5 523 кв. км.;
Шестое: Усилить существующий пакт ненападения между Советским Союзом и Финляндией, включив пункт о взаимных обязательствах не вступать в группировки и коалиции государств, прямо или косвенно враждебные той или другой договаривающейся стороне;
Седьмое: Разоружить обоюдно укрепленные районы на Карельском перешейке, вдоль финляндско-советской границы, оставив на этой границе обычную пограничную охрану;
Восьмое: — Не возражать против вооружения Аландских островов национальными силами самой Финляндии с тем, чтобы к делу вооружения Аландов не имело никакого отношения какое бы то ни было иностранное государство, в том числе и шведское государство, — закончил я зачитывать проект меморандума.
Сталин кивнул и предложи:
— Прошу голосовать.
Все члены Политбюро дружно подняли руки, так как были в курсе, что данный документ прошёл согласование по всем заинтересованным наркоматам и одобрен Вождём.
На этом я покинул кабинет Сталина, где продолжилось заседать Политбюро.
Готовясь к переговорам с финнами, я изучал вопрос.
Конечно, в Москве и ранее уделялось внимание отношениям с Финляндией, которые развивались очень непросто и во многом определялись недавней историей.
Гражданская война на территории бывшей Российской империи, которая развела Москву и Хельсинки по разные стороны политических баррикад.
И борьба за Карелию, затянувшаяся до февраля 1922 года, несмотря на заключение Тартуского мирного договора 14 октября 1920 года, привели к тому, что Финляндия стала северным звеном антисоветского «санитарного кордона».
Вместе с тем с лета 1922 года началась общая нормализация советско-финляндских отношений, и в дальнейшем они напоминали «холодный мир», хотя в целом были вполне корректными.
По мере изменения, международной ситуации Финляндия пошла 21 января 1932 года на подписание с СССР договора о ненападении, продленного 7 апреля 1934 года до 1945 года.
Тем не менее советско-финские отношения характеризовались обоюдной подозрительностью.
Обе стороны создали серьезные оборонительные рубежи вдоль границы, особенно мощные на Карельском перешейке.
Финляндия постоянно демонстрировала нежелание сотрудничать с СССР даже в рамках Лиги Наций, рассматривая своего восточного соседа как потенциального врага № 1.
Со своей стороны, Сталин укреплялся во мнении, что Финляндия проводит, хотя и скрытно, антисоветский курс, что делало ее одним из потенциальных противников и возможным плацдармом антисоветской войны.
Симпатии к Германии как реальному противовесу СССР делали финский нейтралитет довольно подозрительным как для Москвы, так и для скандинавских стран.
В 1938 году и в начале 1939 года Москва неоднократно предлагала Финляндии расширить договор о ненападении или каким-то иным способом гарантировать невозможность использования ее территории в качестве плацдарма для действий против СССР.
Но финское руководство постоянно отказывалось, стараясь в то же время добиться согласия СССР на ремилитаризацию Аландских островов, демилитаризованный статус которых регулировался Аландской конвенцией 1921 года.
Когда же в январе 1939 года Швеция и Финляндия обратились к странам — участникам конвенции и СССР с предложением ее пересмотреть и санкционировать шведско-финские планы ремилитаризации островов, СССР запросил конкретные данные о намечаемых мерах.
Хельсинки отказался предоставить эту информацию и это стало удобным поводом для заявления в мае 1939 года о негативной позиции Москвы по этому вопросу, что привело к отказу Лиги Наций от его рассмотрения.
Летом 1939 года уже Финляндия с одобрения Швеции отклонила предложение СССР о. совместной советско-шведско-финской обороне Аландских островов. Весной-летом 1939 года Норвегия, Швеция и Финляндия отказались как от англо-французских гарантий, так и от предложения Германии заключить договоры о ненападении.
С одобрения скандинавских стран финское руководство также негативно отнеслось к возможности получения англо-франко-советских гарантий, полагая, что они приведут к предоставлению Москве свободы рук в отношении Финляндии, и шантажировало Англию тем, что в случае предоставления гарантий оно станет на сторону Германии.
К тому же 7-12 августа 1939 года в Финляндии были проведены Крупнейшие в истории страны военные маневры на Карельском перешейке, на которых отрабатывалась операция по отражению наступления на «линию Маннергейма» и на которые были приглашены все военные атташе, кроме советского.
Отказ от всякого сотрудничества с Москвой, демонстрации лояльного отношения к Германии и явно антисоветские военные приготовления создавали у Сталина устойчивое впечатление, что в случае участия СССР в войне в Европе Финляндия наверняка будет в стане наших противников.
Таким образом, к середине 1939 года советское руководство убедилось в невозможности вовлечь Финляндию в «орбиту Советского Союза» дипломатическим путем, и в Москве стали задумываться о военном решении финской проблемы.
Благодаря советско-германской договоренности 23 августа 1939 года Москва получила свободу рук в отношении Финляндии, которая продолжала пребывать в уверенности, что Германия окажет ей поддержку в случае конфликта с СССР.
Правда, договор от 23 августа вызвал в Финляндии обиду на «продавшую» ее Германию, но и Берлин, и Москва уверили Хельсинки, что никаких договоренностей, затрагивающих Финляндию, достигнуто не было.
Хотя Берлин признал сферу интересов СССР в Восточной Европе, Москве следовало создать более серьезные гарантии обеспечения своих интересов в регионе.
Вот из этой логики и последовали нынешние… пока дипломатические ходы…
***
Москва, Кремль
После моего доклада, слово дали начальнику генерального штаба РККА – маршалу Шапошникову:
— Кроме того, товарищи, Финляндия была озабочена начавшейся 7 сентября в СССР мобилизацией и приведением в боевую готовность войск Ленинградского военного округа, Краснознаменного Балтийского и Северного флотов.
— Как вам известно, 11 сентября Финляндия выразила готовность вести переговоры о торговом соглашении с СССР, урегулировать вопрос об Аландских островах и попыталась уточнить причины проведения частичного призыва в Красную Армию.
— Получив ответ от нас, что он вызван современной международной обстановкой, финское руководство решило начать призыв резервистов в армию и провести с их участием маневры на Карельском перешейке.
— Все это создавало напряженную атмосферу, тем более что финская пресса проявляла лояльность в отношении Германии.
— Вступив на территорию Польши, СССР 17 сентября заявил о своем нейтралитете в отношении Финляндии, а 19 сентября выразил готовность возобновить экономические переговоры с Хельсинки.
— На фоне успешных переговоров СССР со странами Прибалтики Англия посоветовала Финляндии противостоять «нажиму с востока».
— В то же время, как мы узнали из доклада Козырева, Финляндия заявила Германии, что не пойдет на соглашение с СССР, как Эстония.
— Присоединение Западной Украины и Западной Белоруссии, заключение договоров с Прибалтийскими странами значительно улучшили наши позиции в Восточной Европе и это даёт надежду на благоприятное решение финского вопроса, — указал Шапошников.
— Однако товарищи, — сделал он акцент, — вместе с тем нами не исключается, что Финляндия вновь займет неконструктивную позицию…
При этих словах члены Политбюро нервно заёрзали и зашумели.
Шапошников, не снижая голоса, продолжил:
— Товарищи, Краснознаменный Балтийский флот получил приказ разработать план захвата островов в Финском заливе в том числе и остров Бьерке.
В этом месте не выдержал Жданов:
— Это же война!, — воскликнул первый секретарь Ленинградского обкома партии.
Шапошников, уже более спокойным голосом, пояснил:
— Товарищи, Финляндия всегда считалась нами потенциальным противником, и мы периодически готовим планы на случай войны на Северо-Западе.
— Только за 30-е годы наш Генштаб разработал несколько вариантов боевых действий на северо-западе СССР.
— Правда, товарищи, поначалу наши военные планы в отношении Финляндии имели в основном оборонительную направленность, и лишь в плане 1936 года войска получили активные наступательные задачи, которые затем постоянно уточнялись.
— Соответственно возрастало и количество войск, привлекаемых для операции. — Так, если в планах 1932-1935 годы нами предусматривалось иметь от 4 до 6 стрелковых дивизий и 1 стрелковую бригаду, то в плане 1936 год речь шла об использовании 7 стрелковых дивизий и 2 танковых бригад, а в плане 1937 года — о 10 стрелковых и 1 горнострелковой дивизиях, 2 танковых бригадах и 3 артполках РГК, — пояснил Шапошников.
— А 19 апреля сего года в штабе ЛВО была подготовлена записка по плану боевых действий Северо-Западного фронта, развертывавшегося по мобилизации на базе ЛВО, против Финляндии и Эстонии в условиях войны СССР с Германией и союзной ей Польшей.
— Против Финляндии предполагается развернуть 14-ю армию -это 6 дивизий и 3 танковые бригады на Карельском перешейке и 17-ю армию – это ещё 5 дивизий от Баренцева моря до Ладожского озера.
— Предусматривается захват Петсамо, наступление на Каяни и Нурмес, а главные силы 17-й армии должны будут наступать на Сортавалу и далее выйти в тыл финским войскам на Карельском перешейке.
— 14-я армия с 4-го дня мобилизации перейдёт в наступление на Карельском перешейке и должна будет выйти на фронт Тайпаленйоки — Рауту — Кивеннапа — Каунис, а с окончанием сосредоточения основных сил на 10-й день мобилизации наступать на Выборг с целью разгрома противника, овладения его укрепленным районом и во взаимодействии с войсками 17-й армии районом Кексгольм — Сортавала – Выборг, — при этом указка начальника Генштаба РККА проворно бегала по карте Северо-Запада СССР и территории Финляндии.
— Таким образом, товарищи, войска ЛВО постоянно отрабатывали варианты боевых действий в случае войны, — заключил Шапошников.
— Так например, в январе-марте этого года высший командный состав войск округа изучал вопросы начального периода войны, встречных сражений, обороны с последующим переходом в наступление и наступления на обороняющегося противника.
— Как правило, вероятный противник – Финляндия, первым предпринимал враждебные действия под давлением других западных государств.
— В марте текущего года новый командующий войсками ЛВО командарм 2 ранга товарищ Мерецков получил приказ наркома обороны проверить готовность войск «на случай военного конфликта» с Финляндией.
— Во исполнение его Военный совет ЛВО провел 19-25 апреля 1939 года двустороннюю военную игру на картах с участием командного состава войск Уральского военного округа и КБФ.
— Согласно оперативному замыслу игры, «западные» под давлением и при поддержке фашистских государств начали отмобилизование и сосредоточение своих войск к границам «восточных».
— На отдельных участках фашистские отряды «западных» пытались нарушить госграницу «восточных» с целью втянуть их в войну, измотать их силы на оборонительных рубежах, а затем с подходом экспедиционных войск нанести им решающее поражение и овладеть Ленинградом.
— «Восточные», втянутые в войну и зная, что «западные» без поддержки «черных» продолжительное время сопротивляться не в состоянии, поставили своей целью разгром армии «западных» до подхода на помощь к ним экспедиционных войск.
— В дальнейшем, действуя вдоль побережья Финского залива во взаимодействии с КБФ, «восточные» должны были занять наиболее важные порты на побережье Ботнического и Финского заливов и этим предотвратить всякую возможность пepeброски экспедиционных войск на территорию «западных».
— Для выполнения поставленных задач «восточные», развернув по одной армии на Карельском перешейке и восточное Ладожского озера, перешли в наступление, рассчитывая, что, обойдя с севера Ладожское озеро и выйдя в тыл оборонительных укреплений на Карельском перешейке, одна из армий окажет поддержку другой в их преодолении.
— Игра, товарищи, проходила в условиях лета и показала, что наступающие слишком увлекаются и завышают темп продвижения войск, не учитывая сложностей ТВД и сопротивления войск противника.
— Выступая на разборе игры, Мерецков отметил новизну разыгрывавшейся обстановки, поскольку ранее изучался вариант, когда противник «отмобилизовывался и сосредоточивался раньше нас, вторгался на нашу территорию, а потом только мы собирали наши силы, переходили в наступление и били противника».
— Отметив вредность этой «теории», командующий заявил, что «в тот момент, когда наши противники будут отмобилизовывать свои армии, повезут свои войска к нашим границам, то мы не будем сидеть и ждать!
— Наша оперативная подготовка, подготовка войск должны быть направлены так, чтобы обеспечить на деле полное поражение противника уже в тот период, когда он еще не успеет собрать всех своих сил».
— В качестве примера была приведена прошедшая игра, в ходе которой, получив сведения о мобилизации и сосредоточении войск противника к границе, «красные немедленно вторглись на территорию противника с задачей уничтожить вначале его части прикрытия, а затем и нанести поражение главным силам», — пояснил Шапошников.
— Этим летом Военный совет ЛВО провел оперативную поездку на Карельском перешейке, в ходе которой проигрывалась операция, когда «северные», поощряемые «коричневыми», спровоцировали пограничный конфликт, а «южные» начали военные действия, имея превосходство в воздухе.
— Таким образом, подготовка боевых действий на границе с Финляндией ведётся, товарищи, в соответствии с планами боевой подготовки Красной Армии, а основные идеи советского военного плана формировались и проверялись на учениях в течение, видимо, нескольких лет, — заключил маршал.
— Как бы то ни было, товарищи, идеи взаимодействия войск, действующих на Карельском перешейке и севернее Ладожского озера, были положена в основу планирования в штабе 8-й армии.
— Так, в разработанном командованием 56-го стрелкового корпуса 23 сентября плане операции также предусматривалось овладение Сортавалой и наступление в тыл войск противника, действующих на Карельском перешейке. — Считается, что для выхода к Сортавале потребуется 5 суток, к Нурмесу — 6-7 суток, а к Каяне — 10-11 суток.
— Правда, это исходя из благоприятных условий обстановки и отсутствия сколько-либо серьезного сопротивления со стороны противника, — уточнил Шапошников.
— Эти же идеи буду заложены в готовящийся новы «План операции против Финляндии», для осуществления которой предполагается иметь в составе Мурманской армейской группы 2 стрелковые дивизии, на Кемском и Ребольском направлениях — отдельный стрелковый корпус – это 3 дивизии, в 8-й армии 7 стрелковых дивизий, а в 14-й армии на Карельском перешейке — 8 стрелковых дивизий и 3 танковые бригады.
— Войска должны будут иметь 1 550 орудий, 989 танков и 1 581 самолет, — перечислил наряд сил Шапошников.
Сталин вмешался и перебил его репликой:
— Товарищ Шапошников, этот план излишне оптимистичен…, численность войск ЛВО, привлекаемых для операции, будет несколько увеличена, — при этом он хитро улыбнулся в свои пышные усы и не заглядывая ни в одну бумажку продолжил:
— Ещё в середине сентября началось сосредоточение войск ЛВО по планам прикрытия.
— Считаю целесообразным перебросить в Мурманск управление 33-го стрелкового корпуса, 14-ю стрелковую дивизию и артполк РГК, на базе которых сформировать Мурманскую армейскую группу, с задачей развернуть войска на границе к 1 ноября.
— Поручить ЛВО на границе с Финляндией развернуть на Ухтинском направлении 54-ю горнострелковую дивизию, в Карелии — 168-ю, 18-ю стрелковые дивизии и 314-й артдивизион большой мощности, на Карельском перешейке — 19-й и 50-й стрелковые корпуса в составе 16-й, 24-й, 43-й, 70-й, 90-й стрелковых дивизии, 1-ю, 20-ю, 35-ю танковые бригады, 6 артполков и 3 артдивизиона большой мощности, — закончил Сталин.
Члены Политбюро в очередной раз были свидетелями особой осведомлённости Вождя, которую уже величали «гениальной прозорливостью».
Сталин, довольный произведённым на соратников эффектом, неспеша набивал трубку.
Шапошников, который всё предложенное Генсеком быстро записывал, когда тот закончил, продолжил свой доклад:
— Товарищи, видимо правители Финляндии что-то подозревают… так как там сегодня была объявлена всеобщая мобилизация и эвакуация гражданского населения из крупных городов.
— Наши самолеты вновь вторгались в воздушное пространство Финляндии, а их в наше… . Они и мы ведём разведку над Финским заливом и обвиняем друг друга в нарушении воздушного пространства… но сбивать попыток не предпринимаем…
Конец ознакомительного фрагмента
Объём всей книги — 170 страниц
Купить книгу со скидкой всего за 149 руб.
(Цена на ЛитРес 249 руб.)